— Зайдем,— за всех ответил Зубов.— А ты, Лука, здешний, выходит. Повезло тебе! Дома побываешь. Ну, раз так, пойдем вместе с нами...
Тимоха подъехал к низенькой, покосившейся избушке. Здесь солдаты приказали ему остановиться и распрягать. Он привязал Бойкого к столбу, подвязал ему торбу с овсом.
В это время к саням подошел офицер с толстым, низеньким солдатом.
— Слушай, дед,— сказал офицер,— вот этого солдата будешь возить вместе с пулеметом.— Он показал на своего спутника.— Лошадка у тебя добрая. А это наш прославленный пулеметчик. Бесстрашный человек, герой, можно сказать. Он тебе и командиром будет. Что скажет, все исполняй. Понятно? А это кто такой? — покосился офицер на Кузьму.
— А это сосед мой,— ответил Тимоха.— Из одной деревни мы.
— Ну вот и он пусть с вами будет. Вот тебе, Тюфяк,— обернулся офицер к пулеметчику,— и полный расчет. Только ты за ними в оба смотри. Черт их знает, какая мякина у них в голове! Зазеваешься — разом сбегут. А вы, мужики, помните: хорошо будете воевать — награду получите. Бежать задумаете — пулю в спину. Тюфяк не промахнется...
— Не сбегут,— спокойно сказал Тюфяк.— Я с ними по-своему, по-мужицкому, поговорю. Такие еще пулеметчики будут! Лесовики народ меткий, белке в глаз попадают...
— Ладно,— оборвал офицер,— тебя слушать до ночи хватит. Понял приказание?
— Так точно, понял! — Тюфяк вытянулся перед офицером.
— Выполняй.
— Слушаюсь, ваше высокое благородие!
Офицер пошел не оглядываясь. Тюфяк проводил его глазами и подошел к Кузьме.
— Вот видишь, милок, как тут с нашим братом разговаривают. Война — не свадьба. Тут успевай поворачивайся. Пойдем-ка со мной, пулемет поможешь притащить. Заряжающего моего вчера под Богатейским насмерть убило. Прыткий был мужик, а от пули не увернулся. Царство ему небесное...
Пока Тимоха занимался с конем, Тюфяк с Кузьмой прикатили пулемет, притащили ящики с лентами, сложили их в сани. А пулемет закатили в избу и поставили посередине пола.
— Жена любит ласку,— сказал Тюфяк, поглаживая кожух ствола,— а пулемет — чистку да смазку. Вот дед твой придет, научу вас оружие чистить.
Управившись с конем, Тимоха зашел в избу. Сейчас же вслед за ним вошли еще три солдата. Они поставили винтовки в угол. Скинули рукавицы, сняли шапки.
— Чем гостей станешь угощать, мать? — спросил один из них.
— Нет у меня ничего, сыночки...— запричитала хозяйка.— Откуда у меня угощение? Сама, как прожить, не знаю. Бедно я живу...
— На нет и суда нет,— весело сказал солдат, откинул крышку с западни и спустился в подполье.
Он тут же выставил на пол горшочки со сметаной и с творогом, деревянную чашку с маслом, бурак с яйцами и три каравая ржаного хлеба.
— Ну, коли нет, с нами садись, мама, мы тебя угостим,— сказал солдат.
Два других дружно захохотали.
Они закрыли подполье, уселись на западню, разломали хлеб и принялись жадно есть. Тюфяк присоединился к ним.
А старуха стояла поодаль, грустно смотрела, как исчезают ее запасы, и приговаривала:
— К рождеству да к пасхе берегла. Ешьте, сыночки, ешьте. Какие уж нынче праздники? С дороги да с устатку вы голодные, поди. А я-то как-нибудь проживу...
Тюфяк, полулежа на западне, прижал к груди горшок и деревянной ложкой с аппетитом хлебал сметану.
— Помню, мальчишкой еще,— приговаривал он,— любил я сметану снимать с горшков. А горшков у нас в погребе стояло, как солдат в шеренге. Ешь — не хочу. Коров у нас целое стадо было! Пасли мальчишки соседские, а я у них считался за командира... Эх, времечко было! — Он отставил сметану и достал из другого горшка творожник.— Ну, дай бог, кончится война, опять так-то станем жить. Живым бы только остаться...
Солдаты наелись, отставили в сторону пустые горшки и принялись чистить винтовки. Тюфяк тоже схватил с лавки какую-то тряпку, разорвал пополам, половину оставил себе, другую бросил Кузьме на колени.
— Давай-ка, милок, приучайся, помоги мне трещотку мою протереть. Не зря же тебя мне в помощники назначили. Эта вещь тонкая. Ты, поди, такую штуку и близко не видывал.
Кузьма как мог помогал Тюфяку, а тот толково объяснял, как устроен пулемет, как закладывать ленту, как держать ее, чтобы не заедала и не перекашивалась.
Солдаты тем временем закурили. Тимоха закашлялся от махорочного дыма, и Тюфяк поднял глаза на него.
— И ты, дед, давай сюда,— сказал он.— Погляди да пощупай, чтобы знать, что возить будешь, чем людей на тот свет отправляют.
Тимоха не ответил. Он сидел сложив руки, о чем-то задумавшись.
— Тебе говорят, дед! — крикнул молодой солдат.— Сидишь как на именинах. Поди-ка поучись. Может, и тебе еще стрелять придется. Давай, давай!
Тимоха нехотя подошел к пулемету, опустился на колени. Сперва он без интереса слушал объяснения Тюфяка, но скоро любопытство пересилило все остальные чувства, и он с увлечением принялся разглядывать части замка и старательно перетирать их.
— Вот и хорошо,— приговаривал Тюфяк.— Ты, дед, видать, с понятием. Вот соберем — научу тебя и целиться, и стрелять. Время-то, милок, не ждет. Красные по пятам гонятся. Не сегодня, так завтра снова бой начнется. Тогда жарко станет. Только успевай ленты подавать. А я из тебя пулеметчика сделаю... Еще спасибо скажешь.
Глава восьмая
ИЗВЕРГИ
Пока в маленькой избушке Тюфяк обучал Тимоху и Кузьму военному делу, в большом доме офицеры сидели за столом.
Хозяин дома, сучковский кулак Парамон, потчевал незваных гостей самогоном, а хозяйка — закусками: вареным мясом, творогом, сметаной, вяленой рыбой и яичницей.
Богачом Парамон не был, но и бедняком его нельзя было назвать. Каждый год засевал он десятин двадцать земли, держал пять коров да полдюжины лошадей. Сам, конечно, не управлялся ни с землей, ни со скотом, но так же, как и на Авдея в Пикановой, здесь на Парамона батрачила чуть не вся деревня.
Хозяин наливал самогон в кружку, поочередно, по чинам, подносил гостям. Из них знал он одного Зубова. Еще до войны по каким-то делам заезжал Зубов в Сучково и останавливался у кулака.
— День и ночь ждали вас, Степан Гаврилович,— приговаривал Парамон, поглаживая ладонью лысую голову.— Как Христа-спасителя ждали. На вас теперь только и надежда. Не дай бог, большевики-то устоят! Ограбят, нищими сделают, с котомкой по миру пустят. Потому и сына родного послал к вам служить. Пусть за белого царя-батюшку да за бога воюет. Голову бы только не сложил...
— Ты за меня, папаня, не тужи,— хвастливо ответил Лука, гордый тем, что сидит за одним столом с офицерами.
— Вот окончится война-то,— Парамон похлопал сына по плечу,— все хозяйство тебе передам. Сам-то староват я стал. А ты молодой, силенок хватит. Вот и хозяйничай! Наживай добро, как я наживал.
Зубову, видно, надоело слушать эту хвастливую болтовню, и он перевел разговор на другое.
— Хлеба-то много ли у тебя? — спросил он хозяина.
— Много не много, а маленько припас,— ответил Парамон.— Пудов с десяток найдется...
— Забрать придется хлеб-то у тебя,— сказал Зубов.— На север идем, там с хлебом туго.
— А я для вас, Степан Гаврилович, и берегу. Для кого же мне и беречь-то? Красным ни фунта не дам, пусть хоть с голода подыхают. А для вас с превеликим удовольствием.
— А как, коммунистов нет у вас? — спросил Зубов.
— Да откуда у нас коммунисты? Темный народ, на всю деревню один я грамотный. Нет, коммунистов нет.
— А красных?
— И красных нет, Степан Гаврилович.
На том, может, и кончился бы разговор о коммунистах и о красных, но Парамон почесал вдруг затылок, погладил ладонью лысую макушку и сказал с сомнением:
— Вот, сказывают, Алешка Потапыч будто домой заявился. Раненный будто пришел да прячется. Мне бабка Агафья говорила. Вот тот красный...
— Алешка? — поднял глаза Лука.— Да что ты, тятя! Если так, то это нам в самый раз. Мы за такой дичью охотимся.
