В тот же день, как стемнело, Авдей привез на лошади плахи, аккуратно сложил их рядом с овином. Потом привез зерно в мешках, сверху и с боков обложил такими же плахами, а на плахи навалил кучу соломы. Все это сделал он один, тайком, темной ночью. А днем, проходя нарочно мимо избы Груничей, глянул с удовлетворением на свою работу и подумал:

«Матрена никому не скажет, баба она пугливая. А так никто и не догадается. Вон как все ладно; лежит воз соломы у Грунича. Дак мало ли на что солома? Кому какое дело!»

— Все сделал, Герасимовна, по-доброму. Никто не увидит. Только мы втроем и знаем: ты, я да Глашка. Ну да она девка толковая, послушная. Ты ей скажи, чтобы молчала. Так, глядишь, и сохранит бог,— сказал Авдей, зайдя снова к Матрене.— Спасибо, соседка. Я пойду теперь...

Матрена ничего не сказала. Промолчала и Глаша, стоявшая у окна.

Глава седьмая

ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

Незаметно промчался год над Горластой, а когда подошла осень, Тимоха снова надумал съездить в Богатейское. Хотелось посмотреть, какая жизнь пошла теперь в селе и в Пикановой, послушать, какие разговоры ходят о войне и о революции. Была надежда хоть что-нибудь узнать и про Фому.

Как только выпал первый снег, Тимоха собрался в дорогу. Взял сколько было пушнины, и своей и соседской, уложил в сани и вместе с Кузьмой Ермашевым тронулся в путь.

Фиса с Анкой вышли проводить мужиков до берега Горластой. Здесь Фиса обняла Тимоху, щекой прижалась к его бороде, перекрестила и сказала со слезами:

— С богом, Тимоша, береги себя...

Тимоха погладил Фисины плечи, молча сел в сани, дернул вожжи. Бабы долго еще стояли на берегу и печально смотрели вслед уходящим саням.

Первую ночь мужики опять ночевали в лесу. На второй день, к вечеру, приехали в Пикановую и подвернули прямо к крыльцу Прова Грунича. Матрена услышала, выскочила на крыльцо — думала, Пров вернулся. И хоть горько было так ошибиться, все равно от души обрадовалась, узнав Тимоху.

Мужики устали с дороги, намерзлись. Им бы спать, но все равно до поздней ночи не смолкали в избе разговоры.

Матрена и Глаша все, что знали, выложили мужикам: и то, что красные побеждают, и то, что Зарымов сбежал, и то, что войне скоро конец. А вот о Прове и Фомке ничего не сказали — сами не знали ничего.

Утром Матрена накормила мужиков на дорогу, напоила квасом, надела старую шубу и вышла на крыльцо проводить. Глаша сводила Бойкого к ручью, напоила коня и стала помогать Тимохе запрягать. А когда запрягли, сказала вполголоса:

— Дядя Тимоша, а я знаю, куда Авдей хлеб спрятал от красных...

— Хлеб, говоришь, спрятал? — удивился Тимоха.

— Ну да.

— Ну, спрятал, так что?

— Если тятю увидишь или Фому, ты скажи им, дядя Тимоша.

— Ладно, Глаша, увижу — скажу,— пообещал Тимоха, а про себя подумал: «Боевая девка, смелая!»

Война и правда подходила к концу. Летом закончились большие бои. Частями Красной Армии были освобождены Пермь, Кунгур, Екатеринбург и другие города. Остатки разбитых белогвардейских войск скрывались в лесах Севера. Они налетали порой на таежные деревни и села, грабили где что могли, убивали мирных жителей, вешали коммунистов...

Чтобы очистить край от белых банд, пришлось Советскому правительству направить в те места отряды Красной Армии. В общем, эти отряды успешно справлялись со своей задачей, но кое-где белые одерживали еще временные победы.

В ту осень белые бандиты налетели на Богатейское. Внезапно ворвавшись в село, они заняли его в надежде отдохнуть здесь после утомительных таежных походов, но уже через два дня отряд Красной Армии с боем овладел Богатейским и погнал беляков дальше на север.

Слухи о последних боях за Богатейское не успели еще дойти до Пикановой. Не знали об них и Тимоха с Кузьмой.

В то утро они выехали не спеша, рассчитывая еще засветло приехать на место. Дорога была легкая. Бойкий шел бодрым шагом, кое-где переходя на рысь. Всего верст шесть осталось до села, и вдруг на повороте дороги путники неожиданно встретились с длинным военным обозом. Солдаты ехали верхами и на санях. Иные шли пешком за санями с винтовками и с мешками за спиной. Лес разом наполнился скрипом полозьев, ржанием коней, криками и смехом солдат.

Тимоха принял в сторону, уступая дорогу. Дальше сворачивать было некуда — лес сплошной. Тимоха остановил Бойкого и ждал, что получится.

А получилось совсем нехорошо: как только первые подводы поравнялись с Тимохиными санями, два солдата свернули с дороги и подошли к саням.

— Чего везете, лаптежники, куда путь держите? — спросил один из них.

— В Богатейское, пушнинки немножко везем продавать,— ответил Тимоха.

— А может, красным чего везете? Признавайся, дед.

— Пушнину, говорю,— повторил Кузьма.— Вон она, в котомках лежит. А больше нет ничего.

Второй солдат похлопал Бойкого по лопатке и сказал одобрительно:

— А конь-то ладный. Сгодится...— Он взял рукой за вожжу и потянул на себя.— А ну, дед, поворачивай оглобли, да поживее!

— Чего же вы так-то? — сказал Тимоха.— Мы же мирные.

— Все мирные были, а теперь воевать стали,— сказал офицер, подъехавший к мужикам верхом на лошади.— Лесовики небось? Забирай их со всем — с конем и с санями! Довольно вам белку стрелять. Воевать с нами вместе будете. А ну давай поворачивай живее,— приказал он,— нечего тут с ними целоваться! Пошел! — крикнул он и, хлестнув коня нагайкой, выехал обратно на дорогу.

Солдат схватил Бойкого под уздцы, повернул его и вывел на дорогу. В сани к Тимохе сразу ввалились три здоровенных солдата.

— Вот и нам счастье подвалило,— сказал один из них.— Хватит ногами дорогу мерять. Пусть теперь конь за нас работает.

Тимоха опустил вожжи, встал в санях на колени, нахмурил брови.

«Какой леший потащил в такое время из дома? — ругал он себя.— А теперь вот вози разбойников! Воевать еще заставят против Ипатова, против Прова, против сына родного... Из огня да в полымя, выходит, попали. Хочешь не хочешь, а служи белякам. Беда-то какая — хоть плачь. Уйти бы, да как тут уйдешь?»

Солдат в длинной шинели, развалившийся в санях на сене, глянул на Тимоху и, словно угадав его мысли, сказал беззлобно:

— Теперь, дед, от нас никуда. И не мечтай даже. Кто к нам в отряд попал да воевать не хочет, тот живым не уходит. У нас командир строгий. Капитан Зубов. Против него слово скажешь — враз изуродует, а то и в расход пустит. Это я вам, мужики, к тому говорю, чтобы знали, где служите. Хотя и сами увидите...

— Какие мы вояки! Мы и винтовку-то не знаем, как в руках держать,— сказал Кузьма.

— Дело нехитрое. Научат,— вмешался в разговор другой солдат.— Если к нам попали, тяните лямку до последнего.

Тимоха не вступал в разговор. Он сопел носом и перебирал в голове тревожные мысли:

«А ну как узнают, что у меня сын — красный? Неужели до Пикановой дойдут? А может, и до Горластой?»

Обоз повернул налево и скоро въехал в деревню Сучково. Деревня маленькая. В ней всего немногим больше десятка приземистых, черных от времени изб с односкатными бревенчатыми крышами. Только на самом краю, на пригорке, одна изба поскладнее. Она и побольше и поновее. Кругом ограда. И крыша над избой двускатная. Зубов остановился напротив этой избы и приказал собрать офицеров.

В это время из-под соседнего дома зло залаяла собака. Зубов брезгливо посмотрел на нее, привычным движением выхватил из кобуры наган, прицелился в собаку и выстрелил. Собака завизжала, уползла под дом и замолчала.

— Браво! — закричали офицеры.— Отличный выстрел.

— Терпеть не могу, когда на меня собаки лают,— буркнул Зубов и стал отдавать распоряжения.

Ездовые распрягали лошадей, солдаты разбредались по избам. Один из них подошел к Зубову, вытянулся, отдал честь.

— Милости прошу, ваше высокое благородие! — Он мотнул головой в сторону большого дома,— Заходите, здесь мои папаня с маманей живут. Заходите, господа офицеры. Места всем хватит.