— Выходит, в Налимашоре еще одним жителем меньше стало...— стараясь не отставать от десятского, себе под нос пробормотал Еремей.

Второй день Тимоха с Фисой шли по лесу. Шли без дорог, без троп. Шли прямиком через овраги, через лощины, через густые ельники и буреломы.

Злой, порывистый ветер не переставая шумел вершинами деревьев, безжалостно качая их во все стороны. Казалось, весь лес ходит ходуном от этого ветра.

Второй день шел дождь. Мелкий, густой, теплый. Он то прибавлял, то утихал, надоедливо накрапывая, и тогда между деревьями сыпалась сверху похожая на туман водяная пыль. Давно ли земля была сухая, а за два дня раскисла, размокла, как болото. И ветви деревьев не защищали ее от дождя. Сами намокли, точно пропитались водой, и теперь мелкие капельки дождя скользили по сырым веткам, сливались в большие капли, падали вниз и громко шлепались на молодые листочки кустарников и травы.

Заденешь ненароком ветку сосны или рябины, и на землю шумной стайкой сыплются тяжелые капли.

Тимоха шел впереди, время от времени отводил рукой сучья, мешавшие на пути, пропускал Фису и снова уходил вперед. Фиса шла не отставая, шлепая лаптями по сырой земле.

Она промокла до ниточки. С платка, с растрепанных волос по лицу струйками стекала вода. Кончиком мокрого платка Фиса то и дело вытирала лицо.

Шли больше молча, устало переставляя ноги. Сейчас бы в избу зайти, посидеть у огня, обсохнуть, поесть... Да где тут в тайге найдешь избу?

Фиса положила голову на плечо Тимохе...

«Ушел вот я из дому,— думал Тимоха,— в тайгу ушел. А куда же больше? Скрылся от людей, от родной матери скрылся. Теперь мне тайга матерью стала, теперь от нее никуда не уйдешь... Видно, всю жизнь так проживу, и никто знать не будет. От царева закона ушел... А не ушел бы — так тоже не сладко. Да вот Фиса... Увел и ее от людей. В лес увел, нужду хлебать. Мне-то ладно, а ей как будет?»

Они прошли ложбинку по топкому болоту. Вышли в липовую рощу. Впереди новый ложок, заросший кустами смородины и высокой травой.

Тимоха оступился. Фиса сразу заметила это и сказала ласково:

— Устал ты, Тимоша, котомка у тебя тяжела...

— И то,— согласился Тимоха и глазами выбрал место.

В ложке протекал узкий молчаливый ручеек. Рядом с ним, между липами, стояла высокая ветвистая ель. Тимоха зашел под нее, тяжело опустился на кривой бугорчатый корень, похожий на змея-великана.

— Отдохнем малость,— сказал он, снял мешок со спины у Фисы и повернулся спиной к ней: — Пособи-ка!

Она сняла тяжелый мешок, поставила его вплотную к стволу ели, облегченно вздохнула и села рядом с Тимохой.

Тимоха помыл руки в ручье, горстью зачерпнул воды, попил. Фиса тоже напилась вволю. Сидя поели. Вставать не хотелось. И мох и трава отсырели под елкой, но все равно хотелось лечь и заснуть. Да некогда было спать: пока светло, шагать нужно.

Фиса положила голову на плечо Тимохе, закрыла глаза. Задремала вроде. Тимоха сидел грустный, задумчивый.

— Пошто ты, Тимоша, молчишь всю дорогу? — не поднимая головы, спросила наконец Фиса.— Или обидела тебя чем?

Тимоха провел ладонью по мокрому лбу, поморгал глазами.

— А, Тимоша? — не дождавшись ответа, снова так же тихо спросила она.— Ты о чем сейчас думаешь?

— Да вот, может, зря я тебя, Фиса? — неуверенно заговорил Тимоха.

— Чего — зря? — встрепенувшись, спросила Фиса.— Чего — зря?

— Ты послушай меня, Фиса,— уставившись глазами в ручеек, сказал Тимоха.— Не враг я тебе. Хотел доброе сделать тебе, а выходит худое. Сам, как шатун, живу и тебя туда же тащу. Легко, думаешь? Так зачем тебе такое наказание?

Фиса молча посмотрела в глаза Тимохе, стараясь понять его слова.

— С утра вот думаю,— продолжал Тимоха.— Иду вот, усталости не чувствую, дождя не замечаю... Все о тебе думаю. Жалко мне тебя. С людьми-то, может, лучше тебе? Ведь тут слова не с кем сказать. Онеметь можно. Одичать... Вот так.

Он замолчал, вспоминая дни одиночества. Приземистая избушка, полянка, Серко, Тюха, филин... Скука. Смертельная скука долгими зимними ночами... Может, и правда проводить Фису домой? С народом-то все веселей ей будет...

А у Фисы глаза налились слезами, чуть заметно задрожали губы.

— А я так, Тимоша, думаю...— тихо сказала она.— Другая найдет себе по душе человека. Живет в нужде, из сил выбивается, а сама счастливая, не жалеет и на судьбу не в обиде. А с нелюбимым жить — так это в гроб лучше. С тобой, Тимоша, я хоть куда пойду! Пошла же? Самый ты лучший для меня, и жизнь при тебе самая лучшая...

Тимоха, не перебивая Фису, все еще глядел в быструю, чистую воду.

— Вот идем мы с тобой. Лес, дождь, комары... А мне все нипочем. Один ты мне нужен...— Фиса вытерла глаза мокрым концом платка.— И ты меня не жалей, Тимоша, счастливая я с тобой. И не смотри, что баба,— сильная я, живучая...

Тимоха обернулся к ней и повторил ласково:

— Добра я тебе хочу, Фиса.

— Да какого же добра-то еще? Вместе мы с тобой! А с тобой мне все хорошо. И не затем я пошла, чтобы назад ворочаться.

— Ну, коли так, пойдем. Отдохнули.— Тимоха встал, надел лямки мешка, помог Фисе.— Чай, холодно тебе? Ну да пойдем — согреемся.

— Согреемся, Тимоша! Ты не жалей меня, я крепкая.

— Ну, пойдем потихоньку. За этим липняком сосняк будет. Там переночуем. А завтра, бог даст, и до Горластой дойдем.

И они опять принялись шагать, без дорог, без троп, напрямик. По-прежнему моросил дождик и земля хлюпала под ногами. По-прежнему холодно было и тяжело тянули мешки. Но как-то после этого разговора и шагалось легче, и теплее казалось, и они не заметили, как дошли до сосняка, не заметили, как и дождь перестал. Не заметили, как удлинились тени и подошел вечер.

В сосняке получше стала дорога. Тут рядом можно было идти, и Фиса поравнялась с Тимохой.

— А знаешь что? — сказала она.

— Что?

— Хорошо нам с тобой. Или нет? Что опять замолчал? Скучаешь?

— Нет, не скучаю,— ответил Тимоха,— только, думаю, устала ты, не рада, что и пошла...

— Ну вот, ты опять о том же,— перебила Фиса.— Говорю, не жалей ты меня. Мне мать-покойница говорила: «Нет худа без добра». А мы худо позади оставляем, а добро впереди у нас.

— Ну, молчу,— согласился Тимоха и добавил:— Придем вот. Полоску вскопаем, хлеб посеем, картошку посадим. Рыбу ловить станем. Проживем. Избушка у меня тесновата. Ну, да лес не возить, новую срубим. Амбарчик бы нынче поставить да яму выкопать, картошку сложить. Вот так.

— Баньку построить надо,— сказала Фиса.

— И баньку, а как же? — согласился Тимоха.— Баньку первым делом... Ну, однако, ночь подходит. Добро, хоть дождь перестал. Костер разведем, подсушимся, отдохнем, а тут десять верст, больше и не будет. Утром увидишь все мое семейство: Серка, и Тюху, и Лохмача. Заждались небось меня...

На тайгу спустилась ночь. Фиса собрала сушника, Тимоха высек огонь, и запылал в сосновом бору яркий, веселый костер.

Глава четвертая

НА ПЕРЕНОВЕ

Осенью, по перенове, как налимашорцы называли первый снег, охотники уходили в лес промышлять зверя.

Зимой на подводах в Налимашор приезжал приказчик от купца Зарымова, закупал у охотников пушнину, а им за то привозил разный товар.

Нынче осенью, как только похолодало и заморозило, все охотники из деревни дружно подались в тайгу. Всем хотелось до глубоких снегов добыть побольше зверя. Уходили на двое, на трое суток, кто посмелее — и на неделю, а были и такие, что и подольше оставались в лесу.

Собрался в тайгу и Федот. Собрался, а пойти не пришлось. Захворал. Слег. Надеялся скоро выздороветь и тогда пойти. Но как ни старалась Лукерья: и травами его поила, и в баньке парила,— долго не отпускала хворь.