Жена с шумом отодвинула деревянный засов, открыла дверь.
— И чего тебя леший по ночам гоняет? — заворчала жена.— Умом нешто рехнулся? Спал бы дома, как люди...
— Молчи, Домна, не зря ходил.— Кондрат сунул руки в карманы и позвенел находками.— Слышь, вот оно, богатство-то. В руках. Соседи на колени передо мной станут, вот увидишь...
— Видела, — недоверчиво сказала жена. — Черепушки из леса таскаешь. Детишкам только играть. А наши-то выросли...
— Поймешь, Домна, не ругайся...
Жена достала из печи чуть тлеющий уголек, раздула, зажгла лучину.
— На. Опять небось под пол полезешь?
Кондрат взял лучину, приподнял с западни крышку, прислонил к печи.
— Случаем, кто заявится, стукнешь кочергой за печкой. Знать буду.
— Стукну, полезай.
Домна Еремеевна была полной, здоровой и на голову выше Кондрата. Он смолоду побаивался перечить ей или, не дай бог, сказать резкое слово. Но и она сама особенно не брала верх над мужем. Мужа не обижала и сама в обиду не давалась. Вот и сейчас спорить не стала с ним, но, как только муж спустился в подполье, залезла на печь, устроилась поудобнее и тут же захрапела на всю избу.
А Кондрат, согнувшись, прошел к дальней стенке, сел на завалинку, воткнул в нее горящую лучину. Руками разгреб землю, вытащил из ямки берестяную шкатулку. Руками смахнул с нее землю и пыль, открыл крышку. Узкие глаза его жадно засверкали в свете лучины...
В шкатулке лежали две арабские монеты, почерневшие от времени, обе были проткнуты с краю; два браслета — серебряный и бронзовый; какой-то идол, вроде птицы с раскрытыми крыльями и с человеческой головой на груди, железные наконечники стрел, бронзовые и янтарные бусинки...
Кондрат осторожно перебирал пальцами свое богатство, потом вытащил из карманов новые находки. Каждую осмотрел, отряхнул, очистил и аккуратно уложил в шкатулку. Шкатулку поставил на прежнее место в ямку, засыпал сверху землей.
— Сохрани господь и помилуй...— сказал он и пошел к западне.
Глава третья
НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА
Первой об уходе Фисы проведала Авдотья. Утром она накормила и напоила скотину, подоила корову, истопила печь. А когда пошла на речку за водой, услышала, как блеют на всю деревню некормленые Фисины овечки.
«Чего это она скотину не кормит,— подумала она,— на волю не пускает? Да и печь у нее сегодня вроде бы не дымила. Не заболела ли девка? Проведать пойти».
Фисина изба оказалась открытой. В избе было холодно. Печь не топлена. У порога в углу чьи-то рваные штаны да рубаха валяются.
Авдотья прошла в горницу, позвала хозяйку. Та не откликнулась.
«Да, никак, она дом свой бросила, ушла куда-то? — догадалась Авдотья.— Ладно ли с ней?»
Она бегом побежала домой и сообщила мужу интересную новость. Еремей в огороде сгребал в кучу остатки сена из-под прошлогоднего стога.
— Ерема, — торопливо сообщила Авдотья, — Фиска куда-то пропала! Ушла и дом бросила.
— Чего, дура, мелешь,— безразлично откликнулся Еремей,— куда она денется... Вышла на речку или у соседей у кого сидит. А ты бегаешь как сумасшедшая: «Фиска пропала»! — передразнил он.
— Нет, ты послушай, Ерема,— не сдавалась Авдотья,— говорю, дом бросила! И печь не топила, и овец не кормила. А в избе все разбросано, точно воры там побывали.
Еремей недоверчиво глянул на жену:
— Да какие у нас тут воры? Откуда им, ворам, взяться-то?
— Ну, воры не воры, а десятскому все донести надо,— не отступала Авдотья.— Живой человек пропал. Пусть знает.
— Иди домой, добрая, не бегай. А до Кондрата я и сам пойду. Коли так, как говоришь-то, так не бабьего ума тут дело.
Еремей зашел в дом к Кондрату, встал у порога, перекрестился и сказал спокойно:
— По делу я к тебе, Кондрат Антонович.
— Садись, Еремей, говори, что за дело.
— А дело, выходит, такое,— все так же спокойно продолжал Еремей,— выходит, дело табак.— Он помолчал многозначительно.— Фиска-то умотала куда-то и дом бросила...
Услышав новость, Кондрат как ужаленный вскочил, засуетился, со стены снял свою бляху, повесил на шею и замахал кулаками:
— Это как же так умотала?! Куда? Когда?
— А мне откуда знать, куда да когда,— безразличным голосом проговорил Еремей.— Мне Овдя сказала, а я к тебе: ты начальство, тебе и решать. Может, беда какая, помощь требуется...
— Пойдем, Еремей, сами посмотрим.— Кондрат напялил шапку, ногой распахнул дверь.— Пойдем, всё узнаем. От меня ничего не утаишь...
Домна слышала этот разговор. Она не вмешалась в беседу мужиков, но, как только Кондрат с Еремеем вышли, накинула платок и заспешила к Авдотье.
— Слыхала? — встретила Авдотья соседку. — Невестка-то ваша из дому ушла. Не укараулили...
— Слыхала,— отмахнулась Домна, садясь на лавку.— Да, может, по делу куда? Одна живет, за нее-то никто не сходит.
— Да где там «по делу»! И не говори, Домна,— уверенно возразила Авдотья,— сама я все видела, в избе была. Все разбросано, раскидано. Чего получше-то с собой, знать, унесла, а так перетрясла все да побросала. Так-то по делу не ходят.
— Да некуда ей идти,— не сдавалась Домна.— Одна она, родни во всем свете нету.
— А девке родню недолго искать. Ты что думаешь: всю жизнь так и будет твоего Захарку ждать? Когда еще он вернется, да, не дай бог, может, хворый, как Терентий. Видно, кого другого нашла. Долго ли в ее годах?..
— Ума не приложу,— покачала головой Домна.
— А тут и ума немного нужно,— сказала Авдотья. Она села поближе к соседке и на ухо ей зашептала: — А еще я тебе скажу, тебе только одной, там у ней в избе, у порога, штаны мужские да рубаха. Рваные, грязные. Штаны-то вот такие...— Она руками показала, какой длины были эти штаны.— Тимошкины, видно, штаны-то! С ним, похоже, и ушла...
— Да неужто? — вскинулась Домна.— Вот беда-то!
— Верно говорю! Я всегда думала, что живой он. По лесу бродит, своего часа ждет. Вот и дождался, увел Фиску. Так и вышло.
— Ой, баню она вчера топила...— вспомнила Домна.— Я еще подумала, чего это она на неделе топит, да за делами-то так и забыла. А ведь хотела сходить да спросить.
— Для него, выходит, и топила,— поддержала Авдотья.— Он с вечера попарился, а ночью вместе с Фиской и ушли. Ишь варнак! И не видел и не слышал никто. Ловок!..
Войдя в Фисину избу, Кондрат первым делом сунулся в открытый настежь чулан... Внимательно осмотрел все кругом, наклонился над сусеками, пощупал рукой...
— Муку подчистую выгребла и зерно с собой унесла,— зло сказал десятский и полез в подполье.
— И картошку почти всю забрала. Так, на дне осталось,— сказал Кондрат, поднявшись.— Выходит, ушла, да не одна ушла-то. Не Тимошки ли тут работа? Ты как, Еремей, думаешь?
— Да кто же знает? Тимошки-то, может, и в живых нет,— равнодушно откликнулся Еремей.
— Стало быть, жив варнак. Больше некому. А одной ей разве унести? Чай, не лошадь... Помог кто-то. А кому, кроме Тимошки? Ну подожди, варнак! Найду я на тебя управу!— все пуще расходился Кондрат.— Уряднику донесу. Найду бродягу... В каторгу сошлю! В тюрьме сгною!..
Он потоптался в горнице и приподнял крышку короба.
— И здесь, глянь-ка, все пусто. Тряпки рваные одни. Ну подожди, варнак! Доберусь я до тебя...
Выходя из Фисиной избы, Кондрат вспомнил вчерашнюю ночь и невольно поежился.
«Нынче ночью пошел,— подумал он,— когда я на полянку ходил... Ладно, что не встретились. Теперь ему, варнаку, все нипочем. Что с него возьмешь?..»
Заслышав шаги на крыльце, жалобно заблеяли в овине голодные овцы. Кондрат прислушался, но промолчал.
— Скотина-то не кормлена. Не пропала бы,— сказал Еремей.
— Вижу,— коротко бросил Кондрат, а про себя подумал: «Возьму к себе овечек. Мне не в убыток. Пусть кормятся...»
— Может, к Федоту зайдем? — предложил Еремей.
— А что к нему ходить? Говорить-то что с ним? Ему-то Тимошка сын родной... Ладно, потом подумаем. А теперь прикажу заколотить избу, раз бесхозяйная...— сказал Кондрат и, круто повернувшись, направился к дому.
