«Как хорошо, как здорово! Изо дня в день по пятьдесят и больше... И как это еще мало для такой страны! Для того, чтобы превзойти Гитлера с его домнами и мартенами...»
Счастливая, совсем детская улыбка погасла — Серго снова погрузился в предстоявшие заботы. Как должно прожить завтрашний день, чтобы послезавтра было больше — еще больше! — металла?
Вошел непременный Семушкин. Серго поднял взгляд:
— Выгоняешь?
— Зинаида Гавриловна второй раз уже звонит.
— Сдаюсь. Только... Набросай, пожалуйста, телеграмму Гнедину. Пусть приедет и покажет свой новый краситель. Да! Вот еще: девятнадцатого на десять часов закажи, пожалуйста, пропуск профессору Гальперину — надо доспорить о проблемах Кемерово. И еще. Не вздыхай так, пожалуйста. Последнее: напиши в Киев, директору завода «Большевик». Безобразие, понимаешь! Невнимание, неуважение к ветерану. Пусть помогут старому кадровому рабочему Гончарову и доложат мне, что сделали.
Уже в дверях кабинета задержался: не забыть бы!.. Вернулся к столу. Под стеклом на нем мельком заметил листок со словами Феликса Дзержинского, которые записал для себя и держал перед глазами: «Я не умею наполовину ненавидеть или наполовину любить. Я не умею отдать лишь половину души. Я могу отдать всю душу или не дам ничего». Пододвинул блокнот, размашисто, но четко набросал на следующий рабочий день:
«Газовые месторождения в Дагестане.
Йод и бром Берекеевский.
Проект приказа».
Искусный шофер мягко тронул с места — и сразу тяжелый правительственный «паккард» понесся, точно взмыл над заснеженной площадью Ногина. Заспешили навстречу трамвайные мачты, рельсы... Намёты, сугробы под фонарями. Угомонившиеся, уснувшие дома. Улица Разина. Поворот. Скользкая брусчатка подъема от Москворецкого моста мимо храма Василия Блаженного...
Когда пересекали Красную площадь, Серго попросил шофера:
— Останови, пожалуйста.
Вопреки строжайшим правилам, к изумлению и неудовольствию сопровождавшей на второй машине охраны, он выпрыгнул из кабины. Придерживая полы шинели на вьюжном ветре, подошел к мавзолею. Остановился перед часовыми. Поднял взгляд к мраморным буквам:
«Ленин».
«Здравствуйте, дорогой Владимир Ильич! Будьте уверены, не зря, не напрасно страдали, боролись, умирали наши товарищи. Не зря на земле наша Партия, Октябрь, Социализм. И я благодарен судьбе за то, что пришлось участвовать в превращении старой России в новую — в Союз Советских Социалистических Республик. Участвовать вместе с вами и без вас, после вас, продолжая начатое вами, вашим путем. Считаю это самым большим, самым главным счастьем своей жизни. Да и не только своей...»
Не мешало бы сегодня вместо шинели теплую бекешу надеть. Серго поежился на ветру, но продолжал стоять на том же месте перед мавзолеем, продолжал думать свои думы:
«Не сомневайтесь, дорогой Владимир Ильич, наши Хлеб, Металл, Энергия одолеют нищету, голод, страх и ненависть всей земли. Отстоим Родину, сделаем могучей и обильной. А не успеем,— наши дети, внуки, правнуки доделают... Не сомневайтесь. Будем мы и пребудем в веках. Потому что будете и пребудете вы. Здравствуйте! Гамарджоба!»
— Простынете, товарищ Серго! — Рука старшего по охране коснулась плеча.
Отмерив первый час последних суток Серго, пробили куранты на Спасской башне Кремля — за метельной мглой, прошитой лучами прожекторов.
«Нет, это не время идет — это мы проходим...»
— Буду жаловаться на вас в Политбюро,— ворчал старший охраны.
— Извини, пожалуйста, дорогой. Поедем...
После ужина, уже в постели, Серго вздохнул:
— Дела мои плохи. Долго не протяну.
— Успокойся, родной! Просто надо немного поберечь себя. Разве можно столько работать?!
— Иначе не умею, не могу... Иначе нельзя... Как без меня они там будут, в наркомате?
— Перестань! Возьми себя в руки. Поспи. Ты так мало спишь. Отдохни. Завтра — нет, уже сегодня — выходной...— успокаивала Зинаида Гавриловна.
Хорошо с ней. Но отвратительное настроение не отступало, не отпускало, как бы окутывало Серго:
«Мрак. Мрак... Папулия! Недавно сидел за одним столом с нами... Никогда больше не будет сидеть. Ни-ког-да. Какое страшное слово!.. Многие, многие товарищи ушли безвозвратно и уже никогда, никогда... Киров — Кирыч! Дзержинский, Фрунзе, Куйбышев, Камо, Федоров... Четырнадцатого февраля — три, нет, уже четыре дня назад был своего рода юбилей — восемь лет со дня операции. Восемь лет жизни подарил мне замечательный ученый и врач Федоров. Низкий поклон вам, вашей памяти, дорогой Сергей Петрович!.. Говорят, раны заживают. Говорят те, кто не были ранены. Раны не заживают. Раны скорбят. Восемь лет — боль, боль, непрерывное — даже во сне, и прежде всего во сне, по ночам — страдание. Превозмогал недуг все восемь лет, что проработал председателем ВСНХ, народным комиссаром тяжелой промышленности. Звездный час от начала до конца прожил инвалидом... Чего стоило вставать по утрам, улыбаться, работать, работать! Кто скажет, легче с одной почкой жить или труднее, чем с одной ногой, рукой? Звездные часы человечества... Как дорого вы достаетесь людям!
— Зиночка! — прижался к ней, точно спасаясь.
— Ну что ты?! Расскажи лучше, как день прожил.
— А-а! Столько еще не сделано, столько «надо», «надо»! Академик Губкин, совсем больной, доказывал: нефть за Уралом есть, Тюмень богаче Баку. А я выслушал не слишком внимательно. Больше смотрел на него, чем слушал. Такой у него вид!.. Плакать хочется. Отправил его домой на машине и закрутился в текучке. Это — раз. Потом Абрам Федорович приходил. Рассказывал о своем «доме», то есть Ленинградском физико-техническом институте, о своих учениках. Они зовут его папой Иоффе, Курчатов, Зельдович, Харитон, кто-то еще... Вот память стала! Институт работает над исследованиями атомного ядра. Ты понимаешь, Зиночка, что это значит?! Им нужен радий, много радия. А я смог дать меньше килограмма — весь государственный запас. Больше нет у нас пока. Это — два. Дальше. Миша Тухачевский давно звал меня на Садовую-Спасскую, девятнадцать. Там работали энтузиасты, убежденные в возможности осуществить идеи Циолковского: Цандер, Келдыш, Королев... ГИРД — группа изучения движения. Наверняка нуждались в помощи, а я так и не удосужился...
— Не можешь ты объять необъятное.
— Должен. Обязан...— Он как бы провалился в колодец. Задышал гулко прерывисто, тяжело. Увидел все тот же, всегда один и тот же сон — расковку кандалов.
Он спал, но дух его бодрствовал. Вовсю, отдуваясь в ночи, дышали домны Макеевки, Магнитки, Кузнецка.
Печаталась «Правда», где самое интересное, самое читаемое было: сколько за минувшие сутки добыто угля и нефти, выплавлено чугуна и стали, выпущено автомобилей и тракторов.
После разговора с наркомом не мог заснуть Сергей Владимирович Ильюшин. Вставал с постели. Подсаживался к столу, прикидывал что-то, чиркая карандашом по бумаге: «Как только я прежде?! Это же так здорово и так просто! Микулинские моторы позволят поднять бронированный штурмовик! Небывалый, невиданный — летающий танк.
Не гасли огни в окнах управления Главсевморпути: Отто Юльевич Шмидт с Иваном Дмитриевичем Папаниным — в который раз! — обдумывали, обсуждали «до гвоздика» детали предстоявшей экспедиции на Северный полюс.
Не спали «холодные головы — горячие души» лаборатории по реализации изобретения инженера Тихомирова. Никому не хотелось уходить домой. И никто не уходил: наконец-то Наркомтяжпром дал образец ракетной установки, которую со временем назовут «Катюшей».
В кабинетах за рабочими столами страдали и побеждали, торжествовали и плакали Алексей Толстой, Шолохов, Твардовский.
Не спалось Блантеру: что, если положить на музыку вот эти стихи Исаковского: «Расцветали яблони и груши»?..
Писатель Павленко убеждал кинорежиссера Эйзенштейна, что надо закончить сценарий об Александре Невском словами: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. На том стояла и стоять будет русская земля». Да, таких слов, к великому сожалению, не нашли ни в одной летописи, но они были, были произнесены! И они так нужны теперь. Искусство должно вызывать светлые, высокие чувства. Могущество искусства служит средством защиты жизни на земле.
