Что я сделал такого, что заставило тебя подумать, будто я не буду любить тебя даже в самые трудные моменты?

Ничего. Он ничего не сделал. Он просто любил меня.

Я смотрю на руль и думаю о Джулиане. О его хриплом голосе, шепчущем мне «я люблю тебя» в темноте. О его уверенных руках, учивших меня обращаться с лапароскопическим инструментом. О его терпении к моим тревожным мыслям. О его поцелуях, о его серьёзности, о его бесконечной доброте.

Он совсем не похож на Мэтта. Он — полная противоположность.

Если я в это верю, то почему всё ещё пытаюсь убедить себя, что не могу ему доверять? Я всегда буду немного сломанной, но, может быть, я могу научиться верить, когда он говорит, что любит меня такой, какая я есть — со всеми моими недостатками.

Мне нужно рассказать ему, что случилось со мной.

Потому что я принадлежу ему, разве не так? Он часть меня. Я часть его. Даже те части, которые мне не особо нравятся. Когда он узнает, он сможет сделать выбор. Принять меня — или воспользоваться тем уходом, который я ему устроила. У него будет вся картина.

Мэтту нет места между нами. И слухам — тоже. Ледяная королева? Пусть катится в могилу, прежде чем я позволю ей снова влезть между нами.

Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой навсегда.

Боже мой. Он сказал это. А я… я позволила ему уйти.

Что же я наделала?

Апрель, Год 2

Алеше понадобилась целая неделя, чтобы ответить мне. Оказалось, она была в медовом месяце в Канкуне.

Повезло ей.

Последний уик-энд апреля — единственный выходной в этом месяце, и Алеша уговаривает меня сходить на бранч. Её объяснение вполне ожидаемо, но никак не помогает унять глухую злость, гнездящуюся у меня внутри.

Она возится с крошками на тарелке, нарезая их ножом на всё более мелкие кусочки.

— Если бы она хоть раз сказала, как её задевает то, что про неё говорят...

Я хмурюсь.

— Она всё держит в себе. Как ты до сих пор этого не поняла?

Алеша пожимает плечами.

— Могла бы просто спросить. Использовать логику. Никому не нравится быть объектом сплетен, и каждый делает вид, будто справляется. Почему ты решила, что Грейс — исключение?

— Она говорила...

Я поднимаю руку, останавливая её.

— Нет. Не ври мне. Это на тебе. Ты не знала, потому что не хотела знать. Потому что так было удобнее.

Подходит официант, чтобы убрать тарелки. Когда он уходит, Алеша глубоко вдыхает, глаза блестят.

— В последнее время мне приходится сталкиваться с неприятной правдой о себе.

Мой взгляд остаётся холодным.

— Прости, что мне абсолютно плевать.

Её лицо морщится, голос срывается.

— Я ненавижу, что причинила ей боль.

Я допиваю странный коктейль с лимоном и огурцом, который посоветовал официант, не зная, что ответить. Мне тоже не нравится, что она так поступила. Но, наверное, я и так сказал ей достаточно.

К концу утра я почти её простил, хотя никогда этого не забуду. Я слишком мягкий и не умею держать обиду. Грейс бы назвала меня тряпкой и улыбнулась.

Господи, как же я по ней скучаю. И в этом виновата Алеша. Алеша и некий призрак из прошлого Грейс.

Я должен быть зол. В бешенстве. Но я слишком онемел, чтобы чувствовать.

Перед тем как разойтись на парковке, Алеша обнимает меня.

— Сегодня поговорю с ней.

— Удачи.

Она смеётся печально, копается в своей огромной сумке в поисках ключей.

Я поворачиваюсь к своей машине, но замираю:

— Эй, Алеша.

Её глаза всё ещё мокрые от слёз.

— Извинения — это хорошо, — говорю я, — но у нас с тобой пока не всё в порядке.

Её брови поднимаются.

— Я потерял девушку, которую люблю, из-за тебя. Мне нужно время.

Её губы сжимаются, она кивает.

— Я понимаю.

Я оставляю её на парковке и еду домой.

Вечерняя тусовка BrOB-GYN — приятное отвлечение. Максвелл приносит смехотворно дорогую бутылку Glenlivet, даже Левайн впечатлён. Большинство собрались на веранде с сигарами, но я остаюсь внутри, наливая себе ещё. Пустая банка для печенья на холодильнике вызывает улыбку.

Ашер заходит с тремя пустыми стаканами и останавливается.

— Что, как?

— Да ничего. — Я указываю на банку. — Вспомнил про прикол с презервативами.

Он усмехается.

— Видел бы ты его лицо.

Мы меняемся местами: он наполняет стаканы, а я иду в гостиную. Пока он занят, я рассматриваю радужный плакат над диваном:

Я не гинеколог. Я — вагинист.

— Серьёзно, Ашер, где ты его взял?

Он бросает взгляд на постер, на губах появляется лёгкая усмешка. Пока его руки заняты бутылкой, он наклоняет голову.

— Пациентка подарила.

Я смеюсь.

— Серьёзно?

— Ага. — Он опирается на кухонную стойку, его взгляд пересекается с моим. — В конце первого года ко мне пришла пациентка с сильной болью во время секса.

Я приподнимаю брови.

— Она была в слезах, парень. Очень хотела ребёнка, но боль была такой, что я даже дотронуться не мог. Я перерыл кучу литературы. Пробовали всё: мази, физиотерапию, вагинальный валиум. Была у специалистов по боли, лазер делали. Даже к репродуктологу пошла — надеялась, что так будет проще.

— Чёрт... — Я снова смотрю на постер.

— Да. Её муж поддерживал, но всё это... просто грустно. — Он качает головой. — Потом мы немного перешли грань. Она принесла мне ботокс, купленный в каком-то спа, и умоляла попробовать.

— И ты сделал?

Он кивает.

— Колол каждые три месяца почти год. Работает, кстати. Когда она забеременела, подарила мне это. — Кивает на плакат. — Родила, и боль почти прошла. С тех пор я её не видел.

Я снова смотрю на плакат. Теперь он выглядит не как бравада, а как гордость. И я точно не знаю, где проходит граница между ними, но она есть.

Когда я снова поворачиваюсь к нему, он смотрит на меня внимательно.

— И что ты думаешь обо всей этой истории с Алешей?

Челюсть сжимается.

— Честно? Думаю, скрывать всё это и позволить Грейс тонуть под слухами — это было дерьмово с её стороны.

Ашер горько смеётся.

— Ага. Иногда задумываюсь, как же тяжело быть женщиной. Про мужчин такие слухи не распускают.

Я удивлён, подхожу ближе.

— У меня четыре сестры. Я думаю об этом постоянно. Знаешь, Алеша уверена, что теперь, когда они со Стивом всё обнародовали, слухи просто… исчезнут.

Скептическое лицо Ашера говорит всё.

— Я всегда думал, что Грейс не хочет встречаться именно из-за этих слухов.

— Так и есть.

Он наклоняет голову.

— Я пытался всё равно — пока не стало ясно, что дело не в том, что она не хочет отношений. Она просто не хочет их со мной. — Он смотрит на меня с усмешкой. — Хотя, наверное, мне стоит радоваться. Быть с ней — больно.

Я отвожу взгляд, делаю глоток.

— Почему думаешь?

Он гремит льдом в стаканах.

— Потому что тебе больно.

Я смеюсь, но вкус у этого смеха горький, с привкусом дорогого виски.

— Похоже, мы не такие скрытные, как думали, да?

— Не-а. Как только вы перестали спорить на занятиях, стало ясно, что вы всё уже переспали и выпустили пар.

— Ну. — Я сглатываю, чувствуя ком в горле. — Дело не в том, что мы были вместе. Больно — что больше не вместе.

— Что случилось? — Голос у него становится тихим, будто он не хочет знать, но не может не спросить.

Я бросаю взгляд краем глаза.

— Когда неуверенная в себе девушка решает, что она тебе не подходит, ты ничего не можешь с этим поделать. Нельзя её заставить быть с тобой. Что ещё я мог сделать?

Он не смотрит на меня. Улыбается, глядя на стаканы.

— Значит, продолжаешь пытаться… пока не найдёшь свой ботокс.

* * *

На следующий день мои усталые глаза всё-таки берут верх над документалкой о медицинских приборах, снятых с производства. Не знаю, сколько я проспал, когда раздаётся мягкий стук в дверь. Я моргаю, глядя на потолок, где всё ещё красуется изображение матки, и не сразу понимаю, что происходит. Стук повторяется, чуть громче.