— Что такое линчевание?

— Большинство людей подразумевают под этим повешение. Но мы, цветные, говорим о сожжении, кастрации, пытках. Закон часто работает так: если не могут найти того, кто что‑то совершил, просто хватают какого‑нибудь ниггера. Иногда этот ниггер действительно виноват, иногда — нет. Вот почему нужен суд присяжных, а не просто предположения. Понимаешь, можно по‑разному трактовать одни и те же факты, даже если у тебя есть какие‑то улики. Но даже улики можно трактовать по-разному. Если только ты не поймал негодяя на месте преступления или он не пытается причинить тебе вред — как Бубба Джо.

— Да, сэр.

— Однажды я был свидетелем линчевания.

— Правда?

— Угу. В Накогдочесе. Это было в тысяча девятьсот втором году. Ниггера звали Джим Бьюкеннон. Кажется, его взяли за убийство мужа с женой. Украл у них винтовку, так говорили. И винтовка у него была, но он утверждал, что выменял её у белого. Может, и правда выменял. А может, и убил тех белых. Не знаю.

— Я просто проезжал мимо, ехал к двоюродному брату, и попал в Накогдочес как раз в день повешения. Стоял октябрь, день был прохладный, приятный. Говорили, что был какой-то суд, но шериф, Джон Спрэдли, счёл его недостаточно справедливым и сделал всё, чтобы спасти этого человека для настоящего суда. Прятал его в поездах и тому подобное, перевозил из одного места в другое. Но его всё же поймали и сказали: можешь выбрать, быть повешенным позже или сейчас. Он выбрал сейчас. Я стоял в задних рядах толпы. Они соорудили что‑то вроде треноги из досок, поставили Бьюкеннона на ящик и выбили его из‑под него, и он удавился. Медленно. Я сказал себе, что больше никогда не буду специально смотреть на повешение. Там царила атмосфера пикника, Стэн. Все эти мужчины и женщины, в основном белые, но были и цветные, вроде меня, стоявшие позади всех, — и все мы были там, чтобы посмотреть, как вешают этого бедного ниггера. Он болтался, едва не касаясь носками земли, а верёвка выдавливала из него жизнь. Её даже завязали неправильно, и, полагаю, нарочно. Так зрелище получалось продолжительнее. Шею ему не сломало, медленная, ужасная смерть, он дрыгался, а язык почти на шесть дюймов вывалился изо рта. Там был парень, продававший арахис, а люди приехали на повозках — с женщинами и детьми, — и сидели, словно на пикнике.

— Когда всё закончилось, меня стошнило. Я ушёл оттуда и продолжил путь, сторонясь каждого, у кого кожа была белой. Я боялся, что им мало одного ниггера и захочется ещё одного. В этой истории есть смысл, Стэн. Как ты думаешь, в чём он?

— Не делать поспешных выводов?

— Именно. Вот недавно ты был уверен, что это сделал старик Стилвинд, потому что я тебе кое‑что рассказал. А теперь ты думаешь, что, может, это Джеймс. А я подумал, что, может, тут поучаствовали оба… И ещё кое-что. За исключением самозащиты, вершить правосудие — дело закона, а не наше с тобой.

— Но он не всегда это делает, да?

— Сынок, жизнь — это не кино про Хопалонга Кэссиди. Иногда хорошие парни проигрывают.

——

Я сидел там с Бастером и смотрел фильм, но после одного сеанса пошёл в свою комнату. Забравшись в постель, я обдумывал всё, что узнал, и вспоминал рассказ Бастера. От одной мысли о том, как человек болтается на верёвке и медленно задыхается, меня затошнило.

Я лежал в кровати, заложив руки за голову. Нуб растянулся у меня в ногах и время от времени дёргал лапой, гоняясь за воображаемым кроликом.

Мне было довольно грустно из-за того, что случилось с Кэлли. Мне хотелось верить, что моё появление помогло остановить происходящее. Я не должен был выпускать её из виду. Особенно рядом с таким человеком, как Джеймс Стилвинд. Я понимал, что он за тип, а вместо этого пялился в окно кинотеатра.

Было дико осознавать, каковы на самом деле весь этот мир и Дьюмонт в частности. Наверное, все города такие, просто большинство людей об этом никогда не узнает. Я бы хотел быть одним из таких людей. Как будто стоило приподнять крышку с этого мира, и всё самое уродливое и постыдное полезло наружу.

Ещё совсем недавно моей главной заботой и величайшим разочарованием было открытие того, что Санта-Клауса не существует.

Я вздохнул и посмотрел в потолок.

Все должно было наладиться.

— Должно наладиться, — произнёс я вслух.

Но судьба еще не закончила со мной.

На следующее утро, после завтрака, я выпустил Нуба. Он побежал к будке кинопроектора и начал лаять. Я подумал, что, может быть, туда забрался енот или опоссум. Такое случалось пару раз, когда Бастер оставлял дверь открытой, по крайней мере, так говорил папа.

Папа рассказывал, что ему приходилось выгонять зверьё метлой — гонять, пока они не перелезут через забор и не скроются в лесу.

Мне ещё не доводилось находить таких «гостей», и я отчасти обрадовался, что, возможно, наконец‑то наткнулся на одного. Но и немного испугался: енот или опоссум могут броситься на тебя, если их загнать в угол.

Я поднял палку-тыкалку, которую мы использовали, чтобы собирать мусор, и направился туда. Дверь была закрыта. Еноты и опоссумы не имеют привычки закрывать за собой двери.

Бастер?

Если бы это был Бастер, Нуб бы не лаял.

Тем не менее, я окликнул Бастера по имени.

Он не ответил.

— Нуб, — сказал я. — Ты уверен?

Наб поскрёб лапой в нижнюю часть двери и зарычал. Я сказал:

— Кто бы там ни был, у меня есть ружьё. Лучше не дёргайтесь.

Я начал пятиться, собираясь позвать папу.

Изнутри раздался голос:

— Все в порядке, Стэнли. Это я. Не стреляй.

— Ричард?

— Да. Не зови папу или маму.

Дверь приоткрылась, и Ричард высунул голову. Одна сторона его лица была покрыта грязью.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил я.

— У тебя нет ружья.

— Нет, — признался я. — Что ты делаешь в проекционной будке?

— Я перелез через забор, когда вы закрылись. Переночевал здесь.

— Зайди обратно. Я тоже зайду.

Войдя внутрь, Ричард сказал:

— Я спал на полу, на том коврике. Вполне сносно. Лучше, чем где бы то ни было за последнюю неделю.

На Ричарде был комбинезон, но не было рубашки. Комбинезон выглядел так, как будто его постирали в грязи и высушили в грехе. На лице — комариные укусы, из носа текло, и засохшая грязь на верхней губе выглядела, как усики Гитлера. Одна штанина комбинезона была порвана, и из дыры торчала коленка со свежей коростой. Обуви на нём не было. Его ступни были покрыты красной глиной, и я увидел царапины на них и на лодыжках, там, где они торчали из коротких штанин комбинезона.

— Тебя отец искал, — сказал я.

— Знаю, — ответил он.

— Он с моим папой поговорил. Пожалуй, даже больше, чем просто поговорил.

— Когда это было?

Я рассказала ему, что произошло, и сказала, что мне очень жаль.

— Не надо. Я сбежал еще до этого. Значит, это было наутро после той ночи, как я удрал. Он искал меня, потому что я сбежал, а он еще не отлупил меня как следует. Он выгнал меня посреди ночи, и если бы я не спал в комбинезоне, сейчас на мне вообще ничего бы не было.

Ричард повернулся. На его, голой, если не считать лямок комбинезона, спине виднелись длинные, покрытые коростой красные рубцы.

— Он успел хорошенько отлупить меня, но я не собирался терпеть дальше, вот и смылся.

Я заметил, что рядом с красными отметинами виднелись белые полоски заживших шрамов. Я знал, что отец порол его чаще, чем следовало, но теперь понял, насколько сильно.

— Господи, — вырвалось у меня.

— Он взял кнут. Ремнем-то еще куда ни шло, но когда я побежал, он схватил кнут и догнал меня во дворе. Если бы не темнота, вряд ли бы я от него убежал. Он гнался за мной через кукурузное поле, добрую милю, а потом до самого леса. Сказал, что убьет меня, если поймает.

— Из-за чего началось?

— Из-за комиксов. Он сказал, что от всего этого чтения я возомнил себя лучше него, а он такого не потерпит.

— Всё из‑за этого?