Я читал книги о Тарзане, братьях Харди и Нэнси Дрю, а когда уставал от комиксов, книг и велосипедных поездок, мы с Нубом бродили по лесам и ручьям.

А еще я начала по-настоящему скучать по Ричарду — в ту последнюю неделю лета я его вообще не видел. Казалось, его подхватил вихрь и унёс в страну Оз. Я заходил к нему однажды, но, когда постучал, никто не ответил.

Ещё мы с Нубом проводили летние дни, разглядывая обломки дома среди деревьев. В своих фантазиях я представлял, что по ночам дом собирается там воедино — словно пазл, складываемый богами. Всё, кроме металлической лестницы: она оставалась снаружи и вела к распахнутому окну. Я поднимался по этой лестнице и проникал в дом.

В моих грёзах всегда было темно. Когда я забирался в окно, то видел Джуэл: она лежала на кровати, опутанная простынями и одеялами, обвязанная верёвками, а вокруг стоял запах бензина. Я сидел на подоконнике и смотрел на нее. Она поворачивала голову, и изо рта у нее вырывались языки пламени.

Я сидел на подоконнике и смотрел, как она сгорает.

Иногда я воображал Маргрет: она бродила по железнодорожным путям без головы, а перед ней подпрыгивал тот самый огонёк, что мы видели.

Эти видения становились всё реже и реже.

В один из последних летних дней, около полудня, когда солнце палило так нещадно, что листья и ветви поникли, а птицы замолкли от изнеможения, мы с Нубом укрылись в тени под деревьями за автокинотеатром.

Нуб снова нашёл свою белку-мучительницу — или похожую на неё — и вскоре снова оказался на дубе, на ветке, рассказывая этой белке всё, что он о ней думает. Судя по тому, как он взлетел на дерево, можно было подумать, что Нуб — наполовину кот. Я был уверен, что, сумей я перевести собачий язык, мне бы не захотелось повторять то, что Нуб говорил той белке. То, что стрекотала в ответ белка, было, вероятно, не менее грубым.

Я посмеялся над ними немного, а потом снова обнаружил, что гляжу на гниющие обломки среди деревьев. С моего последнего визита пара фрагментов рассыпалась и упала на землю, разлетевшись на почерневшие щепки.

Однако металлическая лестница по‑прежнему держалась на месте — и я понимал, что должен подняться по ней. Эта мысль не отпускала меня всё лето, и я не мог позволить лету закончиться, не попытавшись.

Глупая затея, конечно, — но такова уж природа мальчишек.

Я поднялся примерно до середины и почувствовал, как ступени закачались. Но лишь слегка. Казалось, их надёжно удерживают сосновые ветви и лианы, оплетающие ствол ближайшего дерева.

Лестница уцелела в пожаре: остальной дом сгорел дотла, а она осталась. Лианы, дерево и время приподняли её над землёй и подвесили над прежним местом — словно извилистого металлического червя, пойманного в гигантскую паутину.

На полпути вверх лестница закачалась, и мне померещилось, как какое-нибудь проржавевшее место поддаётся. Я решил спуститься обратно. Обернувшись, я увидел мистера Чепмена, идущего по лесу. Он шел, опираясь на большой посох. Заметив меня на лестнице, он подошёл, взглянул вверх и положил руки на перила. Лестница затряслась и закачалась куда сильнее, чем под моим весом.

— Пожалуйста, не делайте этого, мистер Чепмен, — попросил я.

— Напугал?

— Да.

— Моего парня не видел?

— Нет, сэр.

— Ты мне не врешь?

— Нет, сэр.

— Не люблю, когда мне врут.

— Я его не видел.

Чепмен огляделся, потом снова посмотрел на меня и ухмыльнулся. Тряхнул лестницу.

— А ну говори правду, пацан.

— Не надо! Я упаду!

Нуб, все это время занятый своей белкой, понял, что мне угрожают. Он спрыгнул с ветки, ударился о землю, вскочил на лапы и ринулся прямиком на Чепмена.

— Эй, эй, — воскликнул Чепмен.

Нуб вцепился в его лодыжку.

— Прекрати! — рявкнул Чепмен, замахнулся посохом и ударил пса, отшвырнув его в сторону.

— Он думает, вы меня обижаете! — закричал я, начиная спускаться. — Отстаньте от него! Я его заберу!

— Плевал я, что он думает!

Нуб снова вскочил и зарычал. Можно было подумать, что он — немецкая овчарка. Возможно, он и представлял себя ею. Нуб метнулся к Чепмену, словно стрела. Тот взмахнул посохом, но промахнулся. Нуб вцепился Чепмену в лодыжку. Тут же раздался его вопль.

— Прекрати! — крикнул я. — Пусти его!

— Я убью его!

— Нет, не убьёте!

Это была Кэлли. Она была на территории автокинотеатра, стояла на чем-то у самого забора, так что ее голова и плечи возвышались над ним. В руках она сжимала горсть камней с гравийной дорожки.

— Я забью его до смерти, — сказал Чепмен и ещё раз ударил Нуба, сбив его с ног и оглушив. — Теперь можно и закопать этого маленького ублюдка.

У меня в голове молнией пронеслось, что это тот самый человек, которого мы видели в лесу плачущим над собакой. Мысль не задержалась надолго. Я начал спускаться. Я не знал, что собираюсь сделать, но глаза застилали слёзы, а внутри бушевала безумная ярость.

Кэлли метнула камень. Он просвистел в воздухе и ударил Чепмена в плечо. Тот закричал:

— Порождение ада! Иезавель!

Просвистел еще один камень и угодил ему в висок. Он схватился за ушибленное место и заорал.

Кэлли швыряла камни один за другим. Чепмен не выдержал и отбежал подальше. Я уже был на земле, и он обернулся, злобно глядя на меня.

— Чтобы я тебя тут больше не видел, слышишь? Увидишь моего парня — скажи, что я ему всыплю. И тебе тоже.

Кэлли бросила ещё один камень. Чепмен думал, что находится вне досягаемости её бросков, но камень попал ему в ногу. Ещё один пролетел мимо и ударился о дерево рядом с ним.

— Лучше прекрати, мисси. Я и до тебя доберусь.

И тут я увидел папу — он шёл вдоль забора с внешней стороны, приближаясь к Чепмену. Чепмен его не заметил: был слишком занят, запугивая нас с Кэлли.

Я подошёл к Нубу, чтобы поднять его. Он еще дышал. Открыл глаза и посмотрел на меня, словно пытаясь их сфокусировать. У него был тот же взгляд, что у Бастера, когда тот приходил в себя после пьянки.

Чепмен как раз разразился очередной тирадой, когда поднял глаза и увидел папу.

— Тебе лучше уйти и оставить меня, — сказал он. — Я всего лишь пытаюсь привить этим детишкам немного манер.

Когда папа приблизился к Чепмену, тот взмахнул своим посохом. Папа перехватил удар, скользнул вперёд, вырвал посох у него из рук — и теперь держал его сам.

Чепмен попытался убежать, но папа настиг его. Посох взметнулся, ударил Чепмена по ноге, сбив на землю. Папа отбросил посох и пнул Чепмена в горло. Тот распластался на земле, давясь и хрипя. Я услышал, как Кэлли кричит папе, чтобы он остановился.

Когда я поднял взгляд, папа уже поставил Чепмена на колени и лупил его — точно так же, как тот лупил Честера, только с куда большим усердием.

— Ну что, хорёк вонючий, — приговаривал он, — с детьми, бабами и щенками ты управиться можешь, да, жирный подзаборный ублюдок? Когда я с тобой закончу, ты даже не вспомнишь, с какой стороны у тебя лицо, чтобы в носу ковыряться.

— Папочка! — Кэлли уже перелезла через забор и бежала к нему. А я не двигался с места.

Я подобрал Нуба и прижал к себе. Он слабо дёрнулся.

Кэлли ухватила отца за занесённую для удара руку. Папа отшвырнул Чепмена на землю. Тот, истекая кровью изо рта, носа и ушей, прохрипел:

— Чепмены такого не забывают.

— Отлично, — сказал папа. — Думаешь, я хочу, чтобы ты это забыл?

— И эта чёртова девка… Женщине не подобает руку на мужчину поднимать.

Папа пнул Чепмена под ребра.

— Кто сказал, что ты мужчина?

— Папа, — схватила его Кэлли, — хватит.

— Я доберусь до тебя, мисси, — сказал Чепмен, выплёвывая окровавленный зуб.

Кэлли отпустила папу и пнула Чапмана под подбородок — будто пыталась забить гол. Пытавшийся подняться Чепмен снова рухнул навзничь. Келли сказала:

— Нет, не доберёшься, маленький грязный ублюдок.

— Что ты сказала? — удивился папа.

— Ты сам только что назвал его ублюдком, — ответила Келли.