Она заметила кровь на его шерсти и наклонилась, чтобы осмотреть пса.

— Да, — сказал я. — Он на время сбежал. Наверное, с кем-то подрался.

Теперь я усугублял свою ложь.

Папа пришел на кухню, склонился над Нубом, осмотрел рану.

— Похоже на порез от ножа. Должно быть, он сцепился с котом. Я обработаю рану спиртом.

— Ему это не понравится, — сказал я.

— Он даже не заметит.

Поскольку Бастер уже поливал Нуба спиртным, и Нуб тогда его покусал, я знал, что он очень даже заметит.

Поднявшись наверх, я переоделся в сухое и причесался перед зеркалом. Вгляделся в своё лицо — показалось, что оно как‑то изменилось. Стало старше. Испуганнее. Или, может, просто растеряннее.

Я посидел минутку, просто дыша. Старался вернуть себе силы и мужество. Чувствовал, будто что-то живое вырвали из меня, поиздевались всласть — и вернули обратно, но уже без ног.

Внизу я нашёл Нуба — высушенного и с обработанной раной. Он лежал на полу на толстом полотенце, постеленном ему мамой.

— Ну как, спирт ему пришёлся по вкусу? — спросил я.

— Ты был прав, — сказал папа. — Ему не понравилось.

Я пил какао, пока мама хлопотала вокруг меня.

Кэлли почти ничего не говорила. Она сидела на дальнем конце стола с чашкой какао и смотрела на меня горящими глазами.

Наконец, все, кроме меня, перешли в гостиную. Они собирались смотреть телевизор, но буря вернулась и разыгралась не на шутку — стало ясно, что это бессмысленно. При наличии всего трёх каналов, один из которых ловился только благодаря ювелирному вращению антенны на улице, ничего, кроме треска и «электрического снега» на экране, они бы не получили.

Я сидел на кухне и пил какао. Рози Мэй вышла из гостиной, чтобы приготовить ужин.

— Вы, мистер Стэнли, будто привидение увидели.

— Просто Стэнли. Помните?

— Стэнли, ты ведь не влип ни в какие неприятности?

Я покачал головой. Рози Мэй не стала расспрашивать меня дальше. Она взяла чашку, подошла к плите, налила в неё оставшееся в кастрюле горячее молоко и добавила какао.

— Лучше сначала насыпать какао, — заметил я.

— Вот не знала, а я ведь повариха. Но я редко какао-то пью.

Она села за стол и внимательно посмотрела на меня.

— Точно всё в порядке? Я вот читала одну историю про Шерлока Холмса из той книжки. Уж больно он умный, правда?

— Да, умный.

Папа прошел на кухню, открыл холодильник, достал кувшин с чаем и налил его в высокий стакан с цветочным узором. Добавил сахар, сел за стол и помешал чай ложкой. Потом сказал:

— Если погода не наладится, просто не стану сегодня открываться. Я подумал, что вся семья могла бы пойти посмотреть менестрель-шоу[50] в школе.

Я знал, что слово «семья» не включало в себя Рози Мэй. Поняв намёк, Рози молча вышла из комнаты.

— Что такое «менестрель-шоу»? — спросил я.

— Ну, это когда белые, просто для забавы, красят лица чёрной краской, рисуют большие белые губы, играют музыку, рассказывают шуточки. Я бывал на паре таких представлений. Забавно, в общем.

После всего, что мне пришлось пережить, мысль о том, чтобы остаться одному в доме и слушать, как окнами воет ветер, была невыносимой.

— Мне это подходит.

— Подождём, посмотрим, распогодится ли, — сказал папа. — Если распогодится, придётся открываться. По правде говоря, я надеюсь, что погода не наладится. Нам всем не помешало бы провести вечер вне дома.

Было около шести, когда Бастер появился на работе. Дождь все еще лил, и он, как обычно, вошёл через задний вход, где выезжали машины. На нем был дождевик с накинутым на голову капюшоном. В руке он нёс металлический контейнер с ручкой, а под мышкой — термос. Он направился к проекционной будке.

Папа стоял у задней двери и смотрел, как Бастер заходит в будку.

— Ну вот, явился. Когда мы работали, он прийти не смог, зато припёрся именно сейчас. Надень дождевик, сходи туда и скажи ему, что сегодня мы закрыты. И надеюсь, он не ждёт, что ему заплатят просто за то, что он пришёл. Он получает деньги, когда получаем мы все, а сегодня никто не получит денег. Разве что фермеры. И эти из менестрель-шоу.

Я надел дождевик, вышел и направился к проекционной будке. Бастер уже снял свой дождевик, включил маленький свет и сидел, доставая что‑то из металлического контейнера.

— Я принёс газетные вырезки — почитать, — сказал он. — И много чёрного кофе.

— Сегодня вечером кино не будет, — сказал я, откидывая капюшон.

— Я так и подумал, но решил, что надо прийти на работу. Стэн, может, я не всегда веду себя как друг, но я ценю, что ты — мой друг.

— Вы спасли мне жизнь.

— Время Буббы Джо истекло. Просто так вышло, что это сделал я. Мог бы быть кто угодно. Рано или поздно нашёлся бы кто-то.

— Вы говорили о матери Маргрет. Что она была… ну…

— Проституткой.

— Значит, к ней в дом приходило много мужчин… в дом Маргарет. Верно?

— Да.

— То есть это мог быть любой из них, так?

— Мог.

В этот момент из дома донёсся голос отца:

— Иди сюда, Стэнли. Тебе ещё нужно собраться.

— Мы идём на менестрель-шоу, — сказал я.

— Вот это будет зрелище — посмотреть, как кучка белых болванов мажет лица чёрной краской… Ты иди. Поговорим позже. Слушай, я тут хотел остаться, почитать. Как думаешь, твой отец будет против?

— Если не узнает — не будет.

— Может, твой пёс…

— Нуб?

— Да. Нуб. Может, его можно выпустить, чтобы он составил мне компанию?

— Я скажу Рози Мэй, чтобы она выпустила его, когда мы уйдем.

— Хорошо. И, Стэн, те письма от Маргрет? Можно мне на них взглянуть?

— Я постараюсь их незаметно вынести. Не обещаю, но постараюсь.

— Сойдёт.

Я натянул капюшон и вышел под дождь.

Менестрель-шоу проходило в нашей школе — в те времена там учились все классы, кроме детского сада. Детский сад располагался в доме одной из учительниц.

Шоу устраивали в школьном актовом зале, и вход стоил пятьдесят центов. На стене снаружи висели плакаты. На них было написано: «НИГГЕРСКОЕ МЕНЕСТРЕЛЬ-ШОУ. Добрый семейный юмор. Музыка. Шутки. Проделки. Вход — 50 центов.»

Внутри мы заняли свои места, находившиеся на расстоянии примерно трети зала от сцены. В глубине стоял пожилой цветной уборщик с мусорным баком на колёсиках, готовый убрать мусор по окончании представления. Мусор обычно состоял из бумажных стаканчиков от напитков и обёрток от еды, которые продавали, чтобы собрать деньги на снаряжение для оркестра и бейсбольной команды.

Родительский комитет поставил стол у стены. В нескольких холодильниках охлаждались безалкогольные напитки, а хот‑доги готовили прямо на месте: доставали сосиски из электрической кастрюли длинными щипцами и укладывали их в булки, смазанные горчицей и релишем[51].

Зал заполнился минут за пятнадцать, и оказался забит под завязку. Даже у задней стены стояли люди.

Когда погас свет, на сцену вышли двое белых мужчин, разрисованных под чёрных: лица намазаны чёрной краской, губы густо выбелены. Один играл на банджо, и оба пели. Пели те самые песни, что многие считали «классическим рабскими»: «Way Down Upon the Swanee River», «Jimmy Crack Corn», а потом ещё несколько религиозных — вроде «The Great Speckled Bird» и «I’ll Fly Away»

Были и шутки — все как одна про негров. Шутки были про рыбалку, поедание арбузов и жареной курицы, про то, как они ленивы и беззаботны, как птицы. Про забавных цветных, обожающих смеяться, петь и танцевать, радуя белых.

Я уже начал поддаваться общему настроению, смеялся вместе со всеми, как вдруг из задних рядов раздался громкий грубый хохот. Я обернулся посмотреть. Это был тот самый пожилой цветной уборщик, стоявший рядом со своим передвижным мусорным баком, из которого торчала метла. Он хохотал так сильно, что я подумал, не придётся ли его оглушить, чтобы он заткнулся.