Незлобин смотрел на развернувшуюся на палубах резню и не знал, радоваться или готовиться к новому бою. Когда все они встретились на пристани Великой Сини, выглядело так, что его не избежать.

Рожи у новоприбывших были как у отъявленных грабителей, да они таковыми и являлись, судя по узлам, которые они волокли с белогвардейских судов. Они, несомненно, прихватили там все, что смогли унести, а пароходы не угнали потому, что не знали, как ими управлять.

На речфлотцев смотрели они с подозрением, если не с явной враждебностью. Доносилось угрюмое «брадобритцы» и «скобленые рыла». У них самых, кроме совсем уж молодых, были бороды. А бойцы Речной флотилии, особенно те, кто из балтийцев, бороды брили, пусть прежний устав, который это предписывал, и был отменен.

Тем временем, обогнув дрейфующие белогвардейские миноносцы и проскочив между обломками ладей и не успевшими затонуть трупами, до правого берега добрался «Беззаветный герой». На пристань бросили сходни, и по ним спустилась Марьяна Берг.

Новоприбывшие уставились на нее, и Незлобин решил было, что положение еще ухудшилось.

Но тут один из них раздвинул бороду щербатой улыбкой и радостно воскликнул.

– Алена Ивановна, ты ли это? А я слышал, тебя в срубе сожгли!

Прочие стали подтягиваться к товарищу Берг, восклицая что-то вроде «Экая пистоль у тебя знатная!». Она же смотрела на них без страха и удивления. Иногда отвечала коротко и спокойно.

Теперь уже бойцы с недоумением таращились на происходящее. Кроме тех, кто был родом из волжан. Незлобин в том числе.

Аленой Ивановной когда-то звали почтенную вдову крестьянскую, что сперва стала монахиней-старицей, а потом, в пору разинского возмущения, возглавила местный люд бунташный. Потом, когда мятежников задавили, Алену-старицу объявили ведьмой и сожгли. Но предания о ней продолжали жить. Хоть их и украсили разнообразными вымыслами и даже порой имя путали. В некоторых историях Алену назвали Марьей или Мариной.

А где-то, может быть, и Марьяной.

– Это вообще что?

Любомирский потрясенно взирал на рассыпанное по полу битое стекло, погнутые металлические трубки. При этом, как ни странно, окна были целы, а следов возгорания и задымления не заметно.

– Вражеская диверсия?

Самотевич развел руками.

– Сам не пойму, Ваня. Как раз новый передатчик испытывал. Хотел узнать, как башня Шахова ловит сигнал. А он взял да и взорвался, хотя взрываться там, если подумать, нечему. Не знаю, как жив остался. – Он попытался выдернуть вонзившийся в стену обломок металла.

– Разве что от башни Шахова какой-то встречный сигнал пошел, – сказал Любомирский. – Хотя как это может вызвать подобную реакцию, ума не приложу. Шахов, может, понял бы, но… – Шахова уже два месяца как вызвали в Москву, башню заканчивали монтировать без него. – Может, на верфи что-то намудрили. Или прямо там, на реке, решили поковыряться.

– Ты еще скажи, две встречные волны столкнулись и встряхнули мировые струны… Ах, как жаль, Ваня, передатчик был пробный, в единственным экземпляре, я его впервые использовал. Придется все заново восстанавливать, не знаю, получится ли…

Эскадра Незлобина пробыла в верховьях до конца лета, выжидая, не постараются ли беляки повторит маневр. К тому времени, когда Незлобин получил приказ двигаться вниз – вместе с отбитыми у противника судами, команды последних были заново укомплектованы. По поводу того, откуда взялось столько странных добровольцев, пришлось объясняться с командованием. Незлобин врать не стал, рассказал все как было. Товарищ Комнин в невесть откуда взявшихся ушкуйников, конечно, не поверил. По его мнению, новоприбывшие были староверами, которые со времени раскола хоронились в лесных чащобах и потому сохранили архаический говор и обычаи. Однако отчет Реввоенсовету он послал.

Незлобин поболе знал о старообрядцах, державших в губернии изрядную долю торговли и промышленности (имя одного такого промышленника носил его прежний пароход), но спорить с и. о. командующего не стал.

Что до прочих волжан, так они полагали, что если товарищ Берг – возродившаяся из пепла Алена-старица, так она могла и товарищей былых свои призвать.

И все пошло, как следует быть.

– И чего они там телятся! – бубнит Филька Рябой, теперь именуемый товарищем Рябовым. – Подумаешь, через Хвалынь-море перейти. И в прежние времена ходили в Персию-то, за зипунами. А на нынешних кораблях, считай, ночь прошла, и мы там будем!

– Будешь, когда минный тральщик пройдет, – отвечает стоящий рядом балтийский матрос. – Беляки, суки, выход к морю заминировали, когда до Персии драпали.

Филька и прочие не спорят. Они уже знают, что такое мины и всякое современное оружие. Теперь у них вместо ручниц винтовки, а кое-кто и пулеметными лентами перепоясался.

За год они вполне вписались в состав флотилии, которую нынче объединили с Астраханской. А что бы им не вписаться? Если подумать, нынешние времена не шибко отличаются от тех, из которых они пришли. Разве что воевод и бояр к стенке ставят, а не кидают с раската. И товарищ Комнин кое в чем не ошибся: многие из них – старой веры, и то, как новая власть обходится с попами-никонианами, их ничуть не смущает.

А теперь вот на Персию собрались идти. Как при Степане Тимофеиче. Ради такого кой-что и потерпеть можно, ибо приказы нынешних атаманов, которых нынче величают «краскомы», порой им странны.

Некоторые даже бороды стали подстригать, пусть и не брить совсем.

И Алену кликать Марьяной.

Вот и она подходит.

– Ну что, товарищ Берг, скоро ли выступаем?

– То ведают высокие товарищи, – спокойно отвечает она, – не нам чета.

На совещание командования ее не позвали. Зато ее разыскал совсем недавно прибывший в штаб товарищ. По документам он числится как Якуб-заде Султанов, но чаще его называют «товарищ Яков». Он совсем молод, но выглядит старше своих лет – с грубоватыми чертами обветренного лица и бритым черепом. Его очень уважают за лихость, говорят, именно он два года назад пристрелил в Москве германского посла. Но с Марьяной он разговоры водил не об этом, совсем не об этом. Содержание беседы комиссар пока бойцам не пересказывает. Всему свое время.