Что, если это Баратте? Адам почувствовал, как кровь закипела в жилах. Может быть, ещё один фрегат? Никаких громоздких флотилий, бесконечных сигналов и контрприказов. Корабль к кораблю, человек к человеку. Как у его дяди. Он отмахнулся от этой мысли. Как у моего отца.

Он принял решение. «Мистер Партридж отложил два возможных подхода и, что не менее важно, пути отступления, если противник уже там и попытается выйти в открытое море, где он сможет сражаться или бежать, в зависимости от настроения». Он наблюдал за их напряженными лицами, каждый из которых теперь воспринимал неизвестного врага как нечто реальное, а не просто как догадку. «У нас не хватало людей еще до того, как мы отправили на бриг призовую команду. Мы не можем позволить себе абордаж или быть взятыми на абордаж, если наш противник хоть немного приблизится к нам по темпу». Он взглянул на двух лейтенантов. «Обойдите дивизионы и поговорите с их командирами орудий. Каждый из наших трех гардемаринов должен быть проинструктирован, чего ожидать». Он усмехнулся и добавил: «Кроме, пожалуй, молодого Данвуди. Он, похоже, более бдителен, чем его капитан!»

С бака раздался колокол, звук которого почти потонул в шуме моря, словно в подводной часовне. Он сказал: «Завтра в это же время он взглянул на карту, словно видел остров и его лагуну, отсутствие точных глубин и пеленгов… мы разойдемся по каютам, и я сам обойду корабль». Мысленно он представил себе своего дядю, тогда капитана, делающего именно это на борту своего старого «Гипериона», не выказывая ни малейших сомнений и страхов, прогуливаясь среди своих людей. Я должен быть таким. Я никогда не забуду этого. «А потом, с первыми лучами солнца, мы начнём наш последний подход…» Лейтенант морской пехоты серьёзно произнёс: «Рождество, сэр!» Мартин ответил: «Люди будут смотреть на вас, сэр!» Старому Партриджу пришлось высказать то, что было у всех на уме. «И, Господи, надеюсь!»

Капитан Адам Болито лежал на спине под высокими кормовыми окнами каюты и, не мигая, смотрел в световой люк. На палубе всё ещё было темно, а на стекле было так много налипшей соли, что было невозможно разглядеть даже звёзды.

Извне Анемона казалась окутанной тенью. Орудийные порты запечатаны, люки и световые люки закрыты, а фонари убраны до минимума. Даже на корабле стало тише, смутно подумал он. Изредка над головой раздавалось шарканье босых ног или более чёткие шаги лейтенанта или уорент-офицера. Его каюта застонала, когда руль поднялся к поверхности, а затем раздался плеск брызг, когда корабль снова двинулся вперёд.

Он сел и взъерошил пальцами непослушные волосы. Что думают об этом его офицеры, на самом деле? Как они оценивают его предполагаемую атаку? Лагуна в любом случае может оказаться пустой, когда они туда доберутся, и он подозревал, что многие из его людей молятся об этом. В глубине души он чувствовал присутствие врага. Это был очевидный выбор места встречи для любого, кто достаточно компетентен, чтобы нащупать путь среди рифов и скрытых песчаных отмелей.

Некоторые могли бы счесть его намерение чистым тщеславием, погоней за славой. Он пытался успокоить себя улыбкой. И то, и другое было бы крайне мало, если бы его корабль потерпел крушение.

Партридж предположил, что в лагуну есть два прохода, но даже у него не было опыта пребывания в этом мрачном месте. Какой из них правильный?

Он переговорил с капитаном «Орлёнка», Джошуа Тобиасом, но безрезультатно. Если Тобиас выживет, вряд ли давление со стороны Америки освободит его и его корабль. Вмешательство, даже если он хотел только спасти себя, означало бы для него лишь осуждение.

Он внезапно разозлился. Зачем рисковать жизнью «Анемоны» и людей по прихоти? Если он будет стоять вдали от берега, противник заметит его и, возможно, останется на якоре. Если она убежит, они смогут сражаться на открытой местности. Альтернативой было блокировать подходы до прибытия помощи. Лейтенант Льюис мог пронестись неделями, прежде чем найдёт своего дядю или кого-нибудь из патрулей.

А что, если за это время появится другой враг, возможно, даже сам Баратте? Голова у него пульсировала, мысли метались во всех направлениях.

Он поднялся на ноги и прошелся по каюте, наблюдая, как могли бы видеть другие, за убранными парусами, за сиянием света компаса, за вахтенными, все из которых, должно быть, думали о рассвете.

Он подошёл к сетчатой двери, чувствуя босыми ногами, как корабль то поднимается, то опускается, то слегка кренится на правый борт под давлением парусов. Морской часовой чуть не выронил мушкет, открывая одну из решётчатых дверей. Вероятно, он спал стоя.

«Сэр?» Белки его глаз, казалось, светились в свете единственного фонаря.

«Приведите…» Он помедлил и увидел, как первый лейтенант выходит из пустой кают-компании.

Они приветствовали друг друга как старые друзья, а не как люди, которые дежурили вместе почти без перерыва.

Адам спросил: «Ты тоже не можешь спать, Обри?»

Мартин попытался сдержать зевок. «У меня утренняя вахта, сэр». Он тоже прислушался к шуму корабля вокруг и над ними.

Затем он последовал за Адамом в каюту, и часовой снова задремал.

Адам протянул руку. «Счастливого Рождества, Обри». Это прозвучало так торжественно, что ему захотелось рассмеяться.

Мартин сел. «Не могу поверить».

Адам достал из шкафа бутылку, а затем два стакана. Это дало ему больше времени на размышления. Ему не у кого было спросить. Если он проявит хоть каплю неуверенности, то потеряет их доверие. Граница между жизнью и смертью.

Это был бордовый цвет, но это могло быть что угодно.

Мартин посмотрел на него. «Возлюбленные и жёны, сэр!»

Они оба выпили, и Адам снова вспомнил письмо. Если бы вы только знали.

Он сказал: «Мне нужна хорошая помощь на топе мачты, Обри. Передай Джорстону, чтобы он сделал это, когда мы начнём последний заход на посадку. Он первоклассный моряк, и его можно взять на борт штурмана, когда он свободен. Он знает состояние морского дна и направление прилива, просто взглянув на него».

Мартин заворожённо наблюдал, как капитан наполняет бокалы. Он словно наблюдал за работой его мысли.

Адам сказал: «Оба якоря зацепились и готовы отдаться».

Мартин подождал, а затем спросил: «Вы действительно думаете, что мы будем драться, сэр?» Адам казался очень далеким. «Я знаю».

Он вдруг проснулся. «Приведи пленного, боцмана Ричи, ладно?»

Мартин уставился на него. Как он мог помнить такие подробности?

Адам улыбнулся. «Пошлите за оружейником и скажите ему. Я хочу, чтобы ты был здесь со мной». Ему следовало сказать «нужно», подумал он.

Они молча пили вино и слушали шум корабля и моря, каждый из них был занят своими мыслями, каждый был занят кем-то другим.

Двери открылись, и боцман в сопровождении капрала и капрала корабля, шатаясь, побрел по качающейся палубе. Ричи был закован в ножные кандалы, и каждый шаг был медленным и мучительным.

Он стоял совершенно неподвижно, глядя сверху вниз на молодого капитана, которого когда-то считал всего лишь лейтенантом.

«Мне больше нечего сказать».

Мастер над оружием рявкнул: «Сэр!»

Адам сказал: «Стул, капрал». Когда мужчина с трудом уселся, он добавил: «Подождите снаружи, капрал». Двое представителей корабельной дисциплины ушли, явно озадаченные.

Адам сказал: «Мне нужно знать кое-что. Во-первых, какую роль ты сыграл в гибели Девы Ржи?»

Мужчина, казалось, опешил, как будто ожидал чего-то другого.

«Ничего, сэр!» Он увидел, как Адам повернулся, словно собираясь позвать оружейника обратно в каюту, и горячо произнес: «Клянусь Богом, сэр, это правда!»

Адам наблюдал за ним. «Я слушаю».

Ричи посмотрел на Мартина, словно ища его поддержки. «Она уже выбросилась на берег, сэр, в Гвинейском заливе. Был ужасный ветер, и мы потеряли часть парусов, прежде чем смогли выбраться!»

«Почему ты назвал своего капитана трусом? Потому что он не заступился за тебя, когда мы взяли на абордаж «Орлёнок»?

Ричи посмотрел на свои кандалы, словно его потрясло увиденное.