Джаго последовал за ним к вантам. «Ты уверен, капитан?»

Адам забрался на вытяжки, чувствуя, как холодные брызги обжигают его руки и лицо.

«Они хотят доказательств, и я намерен им их предоставить!»

Джаго стоял на своём. «Это твоя шея, капитан».

Адам поднял ногу, чтобы проверить следующую линию. Много лет назад он бегал по вантам с другими «молодыми джентльменами», иногда босиком; никакого страха высоты или опасности.

Он вспомнил выражение лица Пойнтера, когда тот цитировал Джона Пола Джонса. Но слова всё равно имели смысл.

Яго воспринял его молчание как нечто иное. «Нам осталось пройти ещё несколько лиг, сэр».

Адам посмотрел на него сверху вниз. Его лицо всё ещё было в тени, но ему не нужно было его видеть.

Он сказал: «Я видел достаточно людей, убитых ради флага, Люк. Я не буду стоять в стороне, пока ещё больше людей погибают просто из-за жадности!»

Эллис, первый лейтенант, заметил: «Коксан — человек твердых убеждений».

Джаго покачал головой, он редко терялся, за исключением определенных моментов.

Он резко ответил: «Непревзойденный, сэр!»

Он снова поднял взгляд и увидел, как тень Болито колеблется вокруг вант. Как настоящий моряк. Мало кто из офицеров хотел или мог это сделать.

Зачем же мы тогда это делаем? Он вспомнил картину в капитанской каюте, в сотнях миль за кормой, – прекрасную полуобнажённую женщину, парящую над морем. И реальность той обшарпанной комнаты, когда капитан и юный Трубридж выбили дверь. И я был с ними.

Капитан должен быть сейчас рядом с ней, а не рисковать жизнью снова и снова ради каких-то паршивых рабов.

Он услышал крик: «Всем ружьям зарядить, но не выпускать патроны!» Кровавые офицеры.

Джаго снова поднял взгляд, но капитан исчез. Прошёл мимо грот-марса и поднялся к брам-рее. Если корабль снова сменит галс, или даже если он поскользнётся, всё будет кончено за считанные секунды.

Он поправил тяжелый клинок на поясе и стал ждать рассвета.

Казалось, голос ответил ему: «Это то, чем мы являемся».

Адам перекинул ногу через головокружительную площадку наблюдателя на деревьях-перекладинах и ухватился за штаг. Подъём с главной палубы «Лотоса» был очень долгим, и он чувствовал, как сердце колотится о рёбра, словно молот. Он был рад, что не совсем запыхался.

Это зрелище всегда производило на него впечатление. От мичмана до пост-капитана – разницы не было. Корпус сильно кренился под напором марселей и брамселей, каждая секция мачты дрожала и дергалась под напором ветра и такелажа. Отсюда, с самой высокой точки корабля, море было прямо под ним, в его стеклянно-голубой воде и вздымающихся гребнях отражались паруса, висевшие далеко под его свесившимися ногами.

Он вытер брызги с лица и рта, ощутив привкус сырой соли, покалывающей кожу. Он с трудом сглотнул. Подъём действительно долгий.

Он взглянул на впередсмотрящего на мачте, удивившись, что тот оказался гораздо моложе, чем ожидал. У него был сильный голос, который легко перекрывал и разносился сквозь шум корабля, как у Салливана в фильме «Всё о корабле».

Непревзойденный, но на самом деле ему было едва ли больше тридцати лет, хрупкого телосложения, с открытым лицом, загорелым почти до цвета мачты.

Он с интересом и немалым любопытством наблюдал, как он поднимается с палубы далеко внизу, как и некоторые матросы на грот-марсе, когда Адам поднимался мимо них. Они устанавливали вертлюжное орудие на баррикаде марса, но обернулись, чтобы посмотреть, и один из них крикнул: «Там, наверху, довольно опасно, сэр!» Все рассмеялись.

Адам сделал еще один вдох.

«Доброе утро, Дженкинс, не правда ли?»

«Это я, сэр», — он разглядывал развевающуюся рубашку Адама и потертые, потускневшие эполеты на его морском мундире.

Адам снял телескоп и посмотрел вперед и по другую сторону носа, когда мачта снова накренилась, а главный парус затрещал и застучал на ветру.

Затем он увидел другой корабль, похожий на изящную модель, четко очерченный на фоне горизонта, который наклонялся вверх и вниз, как будто желая сместить его и Лотос вместе.

«Это та самая барка, за которой вы гнались в Гавану?»

Дженкинс нахмурился, и это сделало его моложе. «Нет, сэр, другая». В нём не было ни сомнений, ни колебаний. «Что-то в ней есть, видите?»

Адам уловил валлийский акцент. Он снова выровнял подзорную трубу, или попытался это сделать, когда «Лотос» слегка изменил курс. Создавалось впечатление, что барк — единственное движущееся судно.

Он подождал, пока мачта стабилизируется, и сосредоточился на такелаже другого судна. Большой барк, с обычным для этого азимута неопрятным видом, с прямыми парусами на фоке и грот-мачте и косыми парусами на бизани, что придавало ему изломанную форму, словно не хватало нескольких рангоутных балок. Большой и мощный. Но как Дженкинс мог быть уверен, что это не тот, что описывал Пойнтер?

Впередсмотрящие на барке, должно быть, уже заметили «Лотос». Даже с ночным небом за кормой, она была бы совершенно голой, когда дневной свет разогнал тени и открыл море, словно отполированное олово.

Впередсмотрящий умело обматывал голову куском ткани и небрежно заметил: «Здесь становится как в пекарне. Я бы не стал задерживаться здесь надолго, сэр».

Адам улыбнулся и протянул ему телескоп. «Вот, расскажи мне, что ты видишь».

Дженкинс держал телескоп так, словно никогда в жизни его не видел. Как будто ему нельзя было доверять.

Но он тренировал его с величайшей осторожностью и сказал: «Это её двигатель, сэр. Когда ветер дует в корму, он…» Он сделал паузу. «Ну, гик-двигатель выглядит выше, чем должен». Он протянул подзорную трубу, словно с облегчением. «Как будто освобождая место для чего-то». Он неуверенно закончил: «Но с другой стороны…» Он пристально посмотрел на Адама, используя подзорную трубу, и сказал: «Дженкинс, откуда у тебя такие глаза?» Он едва понимал, что говорит: даже самые опытные моряки могли этого не заметить. Изъян в изображении. Ничего особенного. Но опытный впередсмотрящий знал все виды приливов и течений, а также состояние каждого рангоута и паруса на кораблях, мимо которых они проходили.

Дженкинс сказал: «Мой отец был пастухом, и хорошим, понимаешь? Я помогал ему в детстве, привык искать овец, напрягая зрение, чтобы найти отставших. Жизнь для меня — ничто», — подумал я. Он, должно быть, пожал плечами. «Поэтому я вызвался. Не по принуждению, понимаешь».

Адам высунулся настолько далеко, насколько осмелился, и увидел маленькие фигурки, двигающиеся по бледному настилу между его ног. Большой кормовой парус барка, рулевой, был выше обычного, словно корма была каким-то образом приподнята. Взглянув на мачтовый шкентель, натянутый на ветру и направленный в сторону другого судна, он почти не задумываясь измерил расстояние и пеленг. Я-я ошибаюсь… Он подумал о фигурках на палубе внизу.

Если бы он был прав, у них не было бы шансов.

Он перемахнул через деревья: «Спасибо, Дженкинс. Я прослежу, чтобы это попало в журнал!» Нужно что-то сказать, чтобы убежденность не пошатнулась.

Он замер, нащупывая ногой первую линию, и, пораженный, поднял взгляд, когда Дженкинс сказал: «Я служил во Фробишере, сэр. Я был там». Он отвел взгляд. «Когда мне назвали ваше имя, я так возгордился…» Он не продолжил. Не мог.

Адам сказал: «Когда сэр Ричард пал. Мой дядя».

Он начал спускаться по колеблющимся, вибрирующим вантам, его разум внезапно прояснился, освободившись от сомнений.

Все ждали, когда его ботинки коснутся палубы.

Он сказал: «Твой парень, Дженкинс, ты был прав насчёт него». Он замолчал, пытаясь восстановить дыхание. «Этот барк не совсем то, чем кажется, Роджер. Полагаю, он несёт на борту более тяжёлую артиллерию, чем принято у честного торговца».

Они сгрудились поближе, чтобы услышать его, возможно, чтобы поразмыслить о своей судьбе. Волнение, сомнения, тревога, словно что-то нечеловеческое опустилось на них. Он успел заметить, что только Джаго выглядел как обычно. Руки скрещены, пальцы свободно лежат на рукояти тяжёлого клинка, который он всегда носил с собой.