«Мне приказано присутствовать на совещании с некоторыми старшими офицерами. Капитан Гренвилл извинился за внезапность этого вызова». Он увидел вопрос в её глазах. «Это было глупо с моей стороны, Ловенна. Вы его не знаете. Он уже в Плимуте… его последняя действительная служба, судя по всему». Он говорил что-то невнятное и схватил её за руки, когда она встала со стула. «Я хотела чего угодно, только не этого!»

Она ждала, давая себе время. Это была их жизнь, или, по крайней мере, таковой станет.

«Там, у гавани, Адам, я говорила тебе, что хочу этим поделиться, стать частью этого». Она обняла его за плечи. «Частицей тебя».

Они подошли к старому сундуку, и Адам приподнял её плащ, чтобы она могла прочитать высеченную на нём надпись – девиз семьи Болито: «За свободу моей страны».

Она пробормотала: «Помнишь викария, Адам? Вторую часть. «Когда грозит опасность, но не раньше». Она помолчала. «И к этому я тоже готова, да поможет мне Бог, если понадобится».

Послышались голоса, возможно, гостей. Он сказал: «Надо сказать тёте».

Она видела этот взгляд в его глазах, когда маленький бриг отчаливал. Капитан. Человек, стоящий особняком.

Он подошёл к двери, остановившись лишь раз, чтобы оглянуться на комнату, книги и картины. Прошлое. Он снова услышал голос Гренвилла. «Будь терпелив. Корабль прибудет».

Она обхватила рукой его запястье и золотой шнурок на рукаве.

"Я готов."

Но когда он открыл дверь, она коснулась груди. Сердце её словно остановилось.

4. Ваш приказ

Клерк придерживал тяжелую дверь одной рукой, а другой рукой схватил пальто со стула.

«Подождите, пожалуйста, минутку, сэр. Мне велели проводить вас сразу же, как только вас объявят».

Адам Болито вошёл в просторную комнату; казалось, ничего не изменилось. Те же картины, огромные окна с потрясающим видом на Плимутский залив и узкий балкон, где лишь самые решительные отважатся на холодный восточный ветер. Стоило появиться Валентину Кину, этому молодому адмиралу, и часы переместились бы обратно к тому году, когда Адам принял командование «Непревзойдённым».

Я сообщу сэру Джону о вашем прибытии.

Адам резко обернулся, но дверь была закрыта. Должно быть, он ослышался, или клерк ошибся. Сэр Джон Гренвилл? Он посмотрел на стол у двери, на горящую свечу рядом со стопкой конвертов, воск и официальная печать которых были готовы к использованию. Документы, представляющие особую важность… Клерк вряд ли ошибся.

Он беспокойно подошёл к одному из окон и коснулся стекла. Он чувствовал, как оно дрожит от порывов ветра, от прохлады мартовского утра. Впрочем, этого не скажешь за массивными стенами Боскавен-хауса, резиденции адмирала. Даже пламя свечи не мерцало. Он смотрел на залив и открытое море за ним, серо-голубое, словно акула, ожидающее, и потягивался, чтобы избавиться от напряжения, от боли, накопившейся за последние два дня. Плохие дороги и бессонница, даже когда юный Мэтью останавливался в какой-то забытой гостинице у черта на куличках. Почему так? Это была его жизнь, единственная, которую он знал. Он снова посмотрел на свечу: свежую, только что зажжённую. Даже клерк был застигнут врасплох и попытался скрыть своё тяжёлое пальто.

Он медленно двинулся к зеркалу за большим столом, где однажды видел Джилию, жену Кина, которая на мгновение прихорашивалась, прежде чем поспешить к одному из многочисленных посетителей; он откинул выбившиеся волосы со лба и поправил мятый шейный платок; его взгляд был безжалостен, словно он оценивал какого-то ненадежного подчиненного.

На этот раз все было иначе из-за Ловенны и потому, что они так хотели.

Он коснулся губы; она была разбита от силы и боли их последнего объятия. Следа не было.

Он заставил себя вернуться к окну, мучительно выпрямив спину. Рядом с тяжёлыми шторами на латунном штативе стоял дорогой телескоп. Когда военный корабль готовился к последнему заходу на посадку, и пушки грохотали, салютуя флагу над этим зданием, адмирал мог следить за каждым изменением галса или манёвром до последнего мгновения. И каждый капитан знал это…

Но сегодня за мачтами и перекрещивающимися рейами стоящих на якоре судов развевался лишь один парус. Тяжёлый, низкобортный «голландец», с опущенными швертами, чтобы удержать курс на сильном ветру, и его шпигаты, несомненно, были залиты тяжестью груза. Они везли медь, глину, олово или местный кремень и теперь направлялись домой; они были частыми гостями этого южного побережья, давно забытого о войне.

Он вспомнил оборванные фигуры на набережной Фалмута, её пальцы, сжимавшие его руку. Всего три-четыре дня назад. Они никогда этого не забудут.

«Благослови тебя Бог, Болито! Встал как жаворонок, а? А я-то думал, что я рано встаю. Ты всех ошеломил!»

Он пересёк комнату и схватил Адама за обе руки. Твёрдые и сильные, несмотря на кажущуюся хрупкость: именно такие, какими Адам его помнил, слышал, когда тот читал Ловенне его краткое послание.

«Я должен поздравить вас, сэр. Я только что обнаружил…»

Гренвилл отмахнулся. «Они сочли нужным сообщить мне об этом лишь несколько дней назад. Конечно, это повод для гордости». Он мельком взглянул на окно и телескоп.

«Другой способ сказать, что ты исчерпал себя, ты нам больше не нужен. Неудивительно, но всё же…» Он снова повернулся к нему, и мимолётная тень исчезла с его лица.

«Вы, должно быть, устали от этой постоянной суеты. Вы уже что-нибудь ели?»

Он сердито посмотрел на открывшуюся дверь. Клерк вернулся.

«Я не хочу, чтобы меня беспокоили». Он указал на свечу и стопку конвертов. «Они могут подождать хоть весь день, если понадобится. Передайте начальнику пирса».

Клерк покачал головой. «Я должен напомнить ему о лодке, сэр Джон».

Гренвилл ответил: «Лодка будет там». Дверь закрылась.

«Прошу прощения, Болито, но время — старый враг, который наступает всё ближе. Я это знаю слишком хорошо».

Он улыбнулся, и это преобразило его. «Я думал о тебе. Хотел узнать, простит ли меня твоя жена за то, что я оторвал тебя от неё после столь короткой встречи. Но на этот раз выбора не было». Он протянул руку и коснулся телескопа, не видя его, подумал Адам. «Столько энергии и энтузиазма». Как он мог сам сдержать свои истинные чувства, сказать, что это было словно дверь захлопнулась перед его носом? Хуже того…

«Она знает, что это было необходимо, сэр Джон».

Снова этот быстрый, пронзительный взгляд, который, казалось, видел и говорил так много. Они встречались лишь однажды, и его хрупкая фигура выделялась на фоне другого неба и раскинувшегося, дымчатого Лондона. И всё же…

Гренвилл сказал: «Все эти корабли, стоящие там, флагман и другие великие лайнеры. „Надежный щит“ Англии, по крайней мере, так до сих пор считают многие наши лидеры». Он постучал по подзорной трубе. «Но времена меняются, слишком быстро для тех, кто не развивается. С одними людьми флагмана я мог бы укомплектовать экипажем три фрегата — целую эскадру фрегатов, если бы раскинул сеть чуть шире». Он вздохнул и опустил руки. «Хватит речей, Болито. Ты знаешь о „Вперед“?» Адам покачал головой. Не было смысла притворяться; Гренвилл видел тебя насквозь. Любимый, обожаемый или ненавидимый, его потеря будет ощущаться далеко за пределами пустого стола в Адмиралтействе.

«Я не удивлен. Вы были слишком заняты своей «стычкой», как вы её описали, чтобы следить за здешними делами». Он посмотрел на море, возможно, представляя её, пока говорил. «Впереди новый фрегат, тридцать восемь орудий. Спущен на воду в прошлом году на частной верфи, доставлен сюда, в Плимут, для достройки, вооружения и…»

Он нетерпеливо покачал головой. «Ты знаешь главу и стих, когда новый корабль вводят в эксплуатацию. И есть много такого, о чём я хотел бы забыть, поверь мне. Задержка за задержкой, и всё с оправданиями!» Он пристально смотрел на него, как на незнакомый корабль, оценивая его силу и возможности.

Когда Пеллью, лорд Эксмут, атаковал дея Алжира, и большинство утверждало, что он пытается совершить невозможное – напасть на корабли против хорошо расположенных береговых батарей, – вы были с ним на «Непревзойденном». Позже, в своём докладе их светлостям, Эксмут написал о вас: «Болито – настоящий капитан фрегата». Поистине похвала от одного из наших величайших.