Целий улыбнулся. «Я же говорил тебе, Майло, он умён. Искатель мало что упускает».

Милон хмыкнул и посмотрел на меня с едва скрываемой враждебностью. Он больше не был таким толстым и распущенным, каким я видел его в последний раз в Массилии, в пьяном угаре переносившим изгнание. Опасность и трудности побега и возвращения в Рим были написаны на его обветренном лице. Его коренастое телосложение борца вернулось в боевую форму. В глазах горел жёсткий, отчаянный блеск.

— Ты сказал, что Искатель будет рад нас видеть, Целий, — сказал Майло. — Мне кажется, он не рад. Он выглядит скорее расстроенным.

«Только потому, что мы застали его врасплох», — сказал Целий.

«Но как ещё мы могли бы обратиться к тебе, Гордиан? Мы же не могли прийти к тебе домой, правда? Это поставило бы под угрозу твою дорогую семью. Ты и так застал нас врасплох. Мы думали послать кого-нибудь за тобой, когда ты немного поспал. Но ты здесь по собственной воле».

«Я слышал, как вы разговаривали», — сказал я. «Я узнал голос Майло».

«Ха! И это он велел мне замолчать», — сказал Целий. «Но это же наш Милон. Он никогда не знал своей силы, ни разбивал две головы, ни кричал на меня, чтобы я говорил тише».

Я покачал головой. «Не понимаю. Что ты здесь делаешь?»

Целий поднял бровь. «Замышляет революцию, конечно».

«Нет, я имею в виду — здесь, в Риме. Все думают, что тебя давно нет».

«Так было. Так будет и снова. Я появляюсь и исчезаю, как клубы дыма! Но только что я снова в Риме. Замышлять революцию — дело непростое, Гордиан. И нудное, к тому же…»

И ты же знаешь, я никогда не любил тяжёлую работу. Ты не поверишь, сколько логистики это влечет за собой. Мне приходится быть везде одновременно, подбадривая своих сторонников, нашептывая утешения сомневающимся, поддерживая тех, кто боится, вкладывая монеты в ладони жадных. И, что немаловажно, обращаться к старым друзьям и знакомым за поддержкой. Он пристально посмотрел на меня.

«А ты, Милон?» — спросил я. «Не могу поверить, что ты осмелился ступить на землю Рима. Цезарь проявил милосердие, позволив тебе сохранить самообладание и остаться в Массилии. Он никогда этого не простит. Твоя жена знает, что ты здесь?»

«Оставьте Фаусту в покое!» — рявкнул Майло.

Я покачал головой. «Вы оба сошли с ума, раз собрались вот так в Субуре. Вас обязательно узнают или подслушают. Если Исаврик и Требоний вас найдут…»

«Не сделают», — сказал Целий. «Пока нет. Я прихожу и ухожу в городе, когда мне вздумается. У меня очень много сторонников, Гордиан. Больше, чем ты думаешь, я полагаю».

«Достаточно, чтобы организовать успешное восстание, здесь и сейчас?»

Его улыбка дрогнула. «Не совсем. Нежные побеги ещё требуют обработки. Мы с Майло решили, что лучше всего собрать вооружённые силы в сельской местности, чтобы взять город силой».

«Собрать армию? Как? Откуда? Все доступные воины уже зачислены на службу либо Цезарю, либо Помпею».

Но не все эти люди счастливы. По всей Италии расквартированы солдаты, которых принудили служить Цезарю.

Им скучно, они недовольны и готовы к мятежу. Они завидуют своим товарищам, переправившимся через реку с Цезарем и Антонием, потому что именно эти солдаты, а не те, кто остался, получат свою долю победной добычи; всё, что им остаётся, – это издеваться над жалкими горожанами и подбрасывать детей местным девушкам.

«Но ты пообещаешь им нечто лучшее? Нападение на сам Рим — с добычей для победителей? Ты позволишь им разграбить город, Целий? Это твоя месть Риму, Милон?»

Целий покачал головой. «Добычи будет предостаточно, чтобы вознаградить солдат, но её отнимут не у простых граждан, таких как ты, Гордиан. Её отнимут жадные землевладельцы и ростовщики, которые, подобно Крезу, разбогатели за последний год. Богатства, которые они награбили и накопили, будут возвращены и перераспределены, начиная с солдат, верных революции».

«Ты имеешь в виду, преданный тебе?»

Целий пожал плечами. «Кто-то должен возглавить бой».

«Ты обманываешь себя, Целий. Если ты возьмёшь Рим силой, ты не сможешь контролировать то, что произойдёт дальше. Ты говоришь, что будешь только грабить землевладельцев и ростовщиков, но не можешь этого гарантировать. Даже люди Цезаря время от времени выходили из-под его контроля, грабя и сжигая, хотя он им прямо приказывал этого не делать, — а ты не Цезарь, Целий».

«Рим болен, Гордиан. Ему требуется радикальное лечение».

«Даже если это убьёт её?»

«Возможно, чтобы возродиться, Риму сначала нужно умереть. Лучший город восстанет из пепла, словно феникс».

Я покачал головой. «Весь этот аргумент основан на заблуждении. Ты предполагаешь, что сможешь разгромить достаточное количество гарнизонов Цезаря, чтобы взять город штурмом. Я просто не верю в это. Возможно, несколько солдат настолько недовольны, но остальные останутся верны Цезарю. Они объединятся и уничтожат тебя прежде, чем ты доберёшься до Рима».

«Ты недооцениваешь недовольство по всей Италии, Гордиан. Я видел это. Антоний не оказал Цезарю никакой услуги, когда тот объездил всю Италию, прежде чем отправиться в Грецию. Он отталкивал один город за другим своим высокомерным бахвальством – путешествуя, словно восточный властитель, со свитой подхалимов, развалившись в своих позолоченных носилках с этой своей шлюхой, Киферидой. Солдатам увиденное понравилось не больше, чем отцам города. Цезарю они, возможно, и остались бы верны, но не тогда, когда он собирается оставлять у власти таких, как Антоний, в своё отсутствие».

Майло заговорил: «И нам не нужно полагаться только на гарнизоны.

Есть много других опытных бойцов, к которым можно обратиться». Целий поднял руку и бросил на него уничтожающий взгляд, но Майло продолжал бушевать: «Я говорю о тренировочных лагерях гладиаторов на юге!

Самые крупные, сильные и свирепые рабы со всей Италии попадают в эти лагеря, где их обучают убивать безжалостно. Когда дело доходит до убийства, один гладиатор стоит сотни простых солдат. Рабы в этих лагерях в отчаянии — их всех ждёт ранняя, мучительная смерть, и ни Помпей, ни Цезарь не дают им никакой надежды на будущее. После того, как мы их освободим, они будут преданы только нам!

Годами Милона сопровождала его личная армия гладиаторов; он покинул Рим вместе с ними, они защищали его в Массилии и помогали оборонять город от осады Цезаря, а теперь вернулись с Милоном в Италию. Он настолько привык к обществу своих гладиаторов, что не осознавал, насколько шокирующим было предложение нанять таких людей для свержения Сената и магистратов Рима. Конечно, сам Цезарь создал прецедент, освобождая гладиаторов, которыми владел, и превращая их в солдат, но он позаботился о том, чтобы распределить их по разным легионам и использовать за пределами Италии. Но Милон намекал на нечто совсем иное – на освобождение целых отрядов гладиаторов и на то, чтобы они осаждали сам Рим. Такие люди были низшими из низших – отчаявшимися, измученными рабами, обученными только убивать, лишенными какой-либо воинской дисциплины, без семей и без какой-либо личной заинтересованности в будущем Рима или его институтов. Если нельзя было доверять солдатам, способным воздержаться от грабежей и поджогов, что бы произошло, если бы Рим оказался наводнен гладиаторами?

«Ты видишь себя вторым Спартаком, Милон? Это ли наследие ты собираешься оставить после себя? Милон, заработавший себе репутацию сторожевого пса лучших людей, а затем натравивший на Рим кровожадных рабов? Судьба указала тебе странный путь, Милон».

«Милон говорит преждевременно, — сказал Целий, поморщившись. — Мы будем использовать гладиаторов только в крайнем случае».

«Лекарство, которое наверняка убьёт пациента! Гладиаторов учат убивать, а не подчиняться приказам. Вы играете с Пандорой, если выпускаете их на волю».

Ни Целий, ни Милон не ответили. Они долго смотрели на меня, а затем обменялись взглядами: Милон выглядел оправдавшим свои слова, Целий разочарованным. Я отреагировал именно так, как и ожидал Милон, но Целий надеялся на другую реакцию.