«Чего ты от меня хочешь?» — спросил я.

Целий вздохнул: «Только для того, чтобы ты действовал в своих собственных интересах, Гордиан. Ты отравил свои отношения с Помпеем. Я не знаю точно, что между вами произошло, но знаю, что он пытался задушить тебя голыми руками, когда бежал на корабле из Брундизия. Ты едва спасся! Что ты будешь делать, если Помпей вернётся в Рим с триумфом? И твои отношения с Цезарем, похоже, не улучшились. Твой приёмный сын Метон всё ещё близок к Цезарю, но ты отрёкся от Метона и тем самым оскорбил Цезаря. Что ты будешь делать, если Цезарь победит и станет царём Рима? Я был предан Цезарю, как никто другой – я бежал из Рима с Курионом, чтобы присоединиться к нему у Рубикона; я сражался рядом с ним в Испании – и ты видишь, как он меня наградил – крохами! Какой награды ты можешь ожидать от Цезаря?»

Но забудь Помпея, забудь Цезаря и тьму, которая опустится на этот город, если кто-то из них одержит победу. Думаю, Гордиан, мои недавние речи на Форуме задели бы тебя за живое. Я ведь кое-что знаю о твоих финансах. Ты по уши в долгах у этого людоеда Волумния. Он никогда не прощает долгов. Он ненасытен! Он высосет из тебя жизнь, как человек высасывает мозг из кости. Твоя семья превратится в нищих, возможно, даже в рабов. Помпей ничего не сделает, чтобы остановить его. Как и Цезарь; это вина Цезаря, что такие люди, как Волумний, наслаждаются жизнью, жирея на чужом несчастье. Только я могу спасти тебя от Волумния, Гордиан. Только я могу обещать тебе справедливость. Свяжи свою судьбу со мной.

Это ваш единственный выбор».

«Почему я, Целий? У меня нет власти. У меня нет денег. У меня нет семейных связей. Какое тебе дело, присоединюсь я к твоему делу или нет?»

«Ах, но у тебя есть для нас нечто гораздо более важное, чем всё это, Гордиан», — Целий постучал себя по голове. «Ты умён! Ты видишь мир таким, какой он есть. Ты знаешь человеческие обычаи.

Ты вращался среди великих и маленьких людей. Но самое главное, ты ценишь правду и жаждешь справедливости. «Последний честный человек в Риме», как однажды назвал тебя Цицерон. Ты именно тот человек, который будет иметь значение, когда всё перевернётся с ног на голову. Твой день наконец настанет; нет предела твоим стремлениям. Ты нуждаешься в нас, Гордиан.

Но вы нам тоже нужны.

Он говорил так искренне — смотрел мне прямо в глаза, точно понизив голос, — что я почувствовал непреодолимое желание слушать. Я узнал ораторский приём, которому он научился у Цицерона: сначала вселить страх (перед Помпеем, Цезарем, Волумнием), а затем пообещать надежду (освобождение от долгов, справедливость для всех, наконец-то признание и вознаграждение моих собственных добродетелей). Он пристально смотрел на меня, ожидая ответа.

Я глубоко вздохнул. «Мы не можем быть в безопасности, встречаясь вот так. В любой момент Исаврикус может послать людей на штурм этого здания. У вас двоих не будет ни единого шанса».

Майло издал резкий лающий звук, который принял за смех.

«Ха! Думаешь, мы не приняли мер предосторожности? Это здание тщательно охраняется. Ты не заметил вооружённых людей снаружи и на крыше? Хорошо. Значит, они выполняют свою работу и не высовываются. Но мне достаточно щелкнуть пальцами, и в мгновение ока ты будешь корчиться на полу с перерезанным горлом». Его глаза заблестели.

«А как же жильцы? Если я вас не слышал, то другие…»

«Это здание принадлежит другу Целия. Он постепенно выселил всех арендаторов, которым нельзя доверять, и заменил их убеждёнными сторонниками».

«Каждый обитатель здания — сторонник Целия?» Я подумал о Кассандре, пытаясь представить, какое место она занимает в их схеме.

«Включая, надеюсь, и пассажира, стоящего передо мной».

Целий улыбнулся. «Что скажешь, Гордиан? Ты с нами?

Путь труден, но награда будет выше всякого воображения».

"Чего ты хочешь от меня?"

«Пока ничего. Но придёт время, когда я призову на помощь твою хитрость, твою коварство, твою честность и мудрость — и когда это случится, я хочу иметь возможность безоговорочно положиться на твою преданность».

«Вы поверите, если я просто дам вам слово?»

«Нет». Он подошёл к шкафу у стены и вернулся с листом пергамента. «Я хочу, чтобы ты это подписал».

Я держал его на расстоянии вытянутой руки, потому что буквы были маленькими, и прочитал: В ЭТОТ ДАТУ, ЗА ДЕНЬ ДО НАСТУПЛЕНИЯ

СЕКСТИЛИС В ГОД РИМА DCCVI, Я ОБЕЩАЮ СВОЮ

ЖИЗНЬ И МОЁ СУДЬБА ДЕЛУ МАРКУСА

ЦЕЛИЙ РУФ И ТИТ АННИЙ МИЛО. Я ПРИНИМАЮ

ИХ ВЛАСТЬ, И Я БУДУ ПОДЧИНЯТЬСЯ ИХ ПРИКАЗАМ. Я ОТВЕРГАЮ ЛЕГИТИМНОСТЬ СЕНАТА И

МАГИСТРАТЫ РИМА, ИЗБРАННЫЕ ПО ПРИКАЗУ

ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ. ТАК ЖЕ Я ОТВЕРГАЮ

ЛЕГИТИМНОСТЬ ЭТИХ СЕНАТОРОВ И МАГИСТРАТОВ

КТО БЕЖАЛ ИЗ РИМА И СРАЖАЛСЯ ПОД

ЗНАМЯ ГНЕЯ ПОМПЕЯ ВЕЛИКОГО. ВСЕ

САМОЗВАНЦЫ, КОТОРЫЕ СВОИМИ ДЕЙСТВИЯМИ УСТУПИЛИ

ЛЮБОЕ ПРЕТЕНЗИОННОЕ ПРАВО НА УСТАНОВЛЕНИЕ ЗАКОННОСТИ

ПРАВИТЕЛЬСТВО РИМА. ПОД РУКОВОДСТВОМ

МАРК ЦЕЛИЙ РУФ И ТИТ АННИЙ МИЛО, РИМСКОЕ ГОСУДАРСТВО БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНО В

В СООТВЕТСТВИИ С ВОЛЕЮ РИМСКОЙ

ЛЮДИ. ТОЛЬКО ПРАВИТЕЛЬСТВО, СОЗДАННОЕ

ОНИ, И НИКТО ДРУГОЙ, НЕ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ЛЕГИТИМНОСТЬ

Веди государственные дела. Моим именем.

НИЖЕ, ПОДПИСЬ РЯДОМ С ПОДПИСЬЮ МАРКА ЦЕЛИЯ

РУФ И ТИТ АННИУС МИЛОНСКИЙ, И ПО ТОМУ ЖЕ

ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОТ УСТРОЙСТВА НА КОЛЬЦЕ МОЕГО ГРАЖДАНИНА

СУРГУЧНАЯ ПЕЧАТЬ НА ЭТОМ ДОКУМЕНТЕ, Я СВОБОДНО ОБЯЗУЮСЬ

ОТДАЮ СЕБЯ ЭТОМУ ДЕЛУ И ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.

Я поднял глаза. «Вы, должно быть, шутите. Договор о заговоре против государства? Я не Цицерон, но даже я знаю, что это не имеет юридической силы».

«Возможно, не при нынешнем режиме», — сказал Целий.

«Единственное возможное применение такого компрометирующего документа — шантаж», — сказал я.

«Вы называете это шантажом. Мы называем это страховкой», — сухо сказал Майло.

«Если вы хотите покинуть эту комнату, вы подпишете».

«А если я откажусь?»

Целий вздохнул: «Я надеялся, что ты подпишешь его с готовностью, даже с энтузиазмом.

Помпей хочет твоей смерти. Цезарь развратил твоего сына.

Волумний сделает из тебя нищего. Почему бы тебе не подписать?

Я уставился на пергамент. Убьют ли меня, если я откажусь подписать? Глядя на Милона, который злобно смотрел на меня, я не сомневался в этом. Подписать означало спастись. Но что произойдёт, когда Целий и Милон будут уничтожены, а Цезарь или Помпей вернутся в Рим? Моё имя на таком обещании могло означать уничтожение не только меня, но и всех моих близких. Конечно, в превратностях войны пергамент мог быть уничтожен или потерян, и его больше никто не увидит. А что, если…?

На мгновение я позволил себе подумать о немыслимом.

Что, если Целий и Милон в конечном итоге победят? В столь маловероятных обстоятельствах, подписав такую клятву, я мог бы достичь статуса, о котором и мечтать не мог. Из постоянного наблюдателя со стороны, наблюдающего за большой игрой со стороны, Гордианы могли бы оказаться в самом центре новой республики.

Сенатор Гордиан? Если это ничего не значит для меня, то что же тогда говорить о моей семье и её будущем? Почему бы Диане не возвыситься по счастливому стечению обстоятельств до положения Фаусты, Клодии или Фульвии?

Почему дети Эко не должны иметь возможности формировать мир по своему вкусу, а не подчиняться чужим планам?

Как еще создаются огромные состояния и великие семьи, если не в результате одного акта дикой отваги, безумной игры?

Целий и Милон обещали всеобщую революцию. Революция вдохновила людей, лишённых надежды, на немыслимое.

Но какое значение имело бы то, что Волумний был вынужден простить мне долги, если бы весь Рим, включая мой дом, сгорел в огромном пожаре? Какое значение имело бы то, что Сенат опустел, а его места были обещаны новым людям, таким, как я, если бы разъярённые гладиаторы были выпущены на свободу и могли делать с нашими дочерьми всё, что им вздумается? Целий обещал мир, возрождённый…