Боруджали остолбенел от неожиданности. Может, господин председатель вчера вечером в карты проиграл или с утра с женой повздорил и теперь в нервном расстройстве? С чего он взбесился?

— Зачем ругаться, начальник? Отошлите уж лучше меня сразу в седьмой район без всяких оскорблений, — попросил он, не повышая голоса.

— Еще и дерзит, наглец! Чтоб на могиле твоего отца так воняло!..

Уж этого оскорбления Боруджали снести не мог. Двадцать дней бессмысленного хождения туда-сюда, двадцать дней волокиты и нервотрепки дали себя знать. От гнева потеряв голову, он в мгновение ока подскочил к председателю, закатил ему увесистую пощечину и сунул к самому носу опечатанный узелок. Председатель коротко вскрикнул и плашмя рухнул на стол.

На шум сбежались заместители, чиновники, рассыльные.

Боруджали скрутили руки, и не успел он опомниться, как предстал перед судом. Ему предъявили обвинение в оскорблении действием должностного лица, находившегося при исполнении служебных обязанностей, и Боруджали был приговорен к шести месяцам исправительных работ и штрафу в размере полутора тысяч риалов.

Через полгода, вернувшись из тюрьмы, Боруджали застал печальную картину. За невзнос квартплаты в срок домохозяин выгнал его жену на улицу, а все имущество конфисковал в счет долга. В лавке было пусто: товар растащили мыши и кредиторы. В полной растерянности опустился Боруджали на колченогий табурет у конторки и погрузился в невеселые думы. И тут на его плечо легла чья-то рука. Подняв глаза, он увидел чиновника из муниципалитета.

— Ты Боруджали?

— Я. А что?

— Приложи-ка палец к этому документу.

— А что там написано?

Чиновник прочитал ему повестку: «Боруджали, сын Аруджали, бакалейщик из первого района! По получении данной повестки вам надлежит в течение двадцати четырех часов явиться в исполнительный комитет управления седьмого района для дачи разъяснений и показаний относительно жалобы, поданной вами семь месяцев назад по поводу иска мяснику Машади Аббасу. Председатель исполнительного комитета…»

Боруджали медленно привстал с табуретки и вдруг, оттолкнув ошеломленного исполнителя, одним прыжком выскочил из лавки на мостовую и неистово завопил:

— Виноват! Прошу прощения! Свалял дурака, не знал, не ведал! О люди, честные, порядочные люди! Люди всех наций и вероисповеданий! Самым дорогим, что у вас есть, заклинаю во имя отцов, дедов и прадедов ваших, не пишите ни на кого жалоб, не ищите справедливости в правительственных учреждениях! О люди, призываю вас на помощь! Перед всем миром каюсь! Сделал глупость! Свалял дурака! Больше не буду! И что это я, болван этакий, болтал, будто в мясе не хватает восьми мискалей! Чепуха! Там целых восемь мискалей лишку. — От натужного крика шнурок в гашнике его шаровар лопнул. Но он, не замечая, что его нагота неприкрыта, продолжал стенать: — Свалял дурака! В пяти сирах мяса на восемь мискалей больше! Кто не верит — пусть взвесит! О люди, клянусь аллахом, никогда больше жаловаться не буду! Даю обет, зарекаюсь!

…Душераздирающие вопли, бессвязная речь и вид Боруджали были ужасны. Прохожие шарахались в сторону, уличные торговцы сочувствующе качали головой. Наконец подоспели полицейские и поволокли несчастного в сумасшедший дом.

Бедняга Боруджали…

Перевод Дж. Дорри.

ПОПУТЧИК

…Не скажу точно, весной прошлого или позапрошлого года я ездил в священный город Мешхед, а, когда собирался обратно, четверо моих друзей, у которых были дела в Тегеране, устроили так, чтобы мы вместе отправились поездом… И вот мы впятером заняли шестиместное купе в надежде, что если к нам и подсядет шестой пассажир, то он тоже окажется человеком свойским, и мы с ним поладим. От аллаха не скроешь — не скрою и от вас, — что мои приятели-попутчики не откажутся в приятной, располагающей обстановке пропустить рюмочку-другую. Поэтому накануне путешествия, чтобы не скучать в дороге, они купили две колоды карт и несколько бутылок водки. Как я ни доказывал им, что в общем купе, где шестой попутчик может выразить недовольство, пить не стоит, они не слушали меня. «Одно ясно, — сказали они, — шестым пассажиром не может оказаться женщина! В железнодорожных кассах записывают, кому продают билеты, и уж как-нибудь сообразят, что к пятерым мужчинам нельзя сажать женщину».

— А вдруг шестым окажется мулла в абе^[39] и тюрбане? — пытаясь наставить их на правильный путь, предостерег я. — Плохи тогда наши дела.

— Не кличь беду, — ответили они. — Будем надеяться, что и шестой окажется своим парнем.

Короче говоря, за час до отправления поезда мы забросили свои вещички в купе и уселись в ожидании отправления.

Когда оставалось всего пять минут, в купе вошел чистенький, прибранный хаджи^[40], с выбритой головой и пышной бородой, в наинской^[41] абе, в башмаках с загнутыми носами, с четками в руках. На нем была длинная белая рубашка навыпуск и чесучовые брюки. Глаза моих попутчиков округлились, а я злорадно усмехнулся.

— Мое вам почтение! — обратился вдруг Хасан к Резе.

Реза, который был инициатором всей этой затеи и до сих пор суетился больше всех, вдруг сразу сник и как-то раскис, словно известь, на которую брызнули водой. Он мог предположить что угодно, но никак не ожидал, что нашим попутчиком окажется такой аккуратненький, гладенький хаджи. У Резы, впившегося взглядом в святого старца, отнялся язык, и он начал с беспокойством ерзать по кожаному сиденью. Он поклонился вошедшему, но тот, занятый размещением своих узелков под лавкой, очень сухо пробормотал что-то невнятное, не поднимая головы. Сложив вчетверо одеяло, он подложил его под себя и поудобнее устроился на сиденье. Через две-три минуты раздался звонок, и поезд медленно отошел от станции.

Мои приятели поняли, что приход хаджи спутал все их планы. Каждый из них задумался, как же выйти из неожиданной ситуации. Целые сутки находиться в пути со святошей, не смея взять в руки карты или промочить горло! Я-то отлично знал, что это за пытка для моих друзей.

Поезд набирал скорость, и город остался позади. За все это время никто из нас не проронил ни слова.

Реза, затянувшись сигаретой, несколько раз взглянул на хаджи, словно хотел заговорить с ним и выяснять, что он за тип и есть ли хоть какая-то надежда расшевелить его, но физиономия хаджи была так угрюма и неприветлива, что Реза оробел. В конце концов он не выдержал и протянул ему свой портсигар. Перебирая четки и бормоча себе под нос молитву, хаджи отказался. Ну и ну! Если уж в присутствии хаджи нельзя курить, то выпивать и играть и карты — тем более! Снова в нашем купе воцарилось молчание, и снова Реза нервно заерзал.

— В Тегеран направляетесь, почтеннейший? — полюбопытствовал было Реза.

— Нет, — прозвучал сухой ответ.

Я понял, что хаджи не расположен к разговору, и подмигнул другу, чтобы тот оставил его в покое. При попутчике с таким лицом и с характером человека, страдающего геморроем, из нашей затеи ничего не выйдет, но Реза не сдавался:

— Как вас величают?

— Хаджи Сеид^[42] Саадатолла^[43]. Разумеется, я несколько раз посетил священную Кербелу^[44].

Реза бросил на меня многозначительный взгляд и повел бровью, словно говоря: «Ну уж если он не только хаджи, но и потомок пророка, и Счастье аллаха, и к тому же удостаивался чести быть в священных владениях аллаха, все бесполезно». На сей раз воцарилось столь тягостное молчание, что до развилки Нишапур — Торбат^[45] никто не проронил ни слова. Когда подъехали к Нишапуру, Реза снова прервал молчание.

— Милейший!.. — обратился он ко мне. — Клянусь вашей головой, человеку простому не понять деяний великих людей! Вот, к примеру, наш Хайям — какой был знаменитый ученый, прославленный поэт, известный философ и несравненный математик! Но, увы, этого человека, несмотря на его гениальность, славу и величие, подвела слабость к вину. Не знаю, если бы Хайям не пил вина и не осквернял своего рта проклятым зельем, много бы ли он потерял?