Его метод заключался в том, чтобы записывать на полях каждой страницы каждого художественного произведения все случаи, когда ему приходилось прерывать чтение. Всякий раз, когда его останавливала орфографическая или грамматическая ошибка; всякий раз, когда его смущало неудачно построенное предложение; всякий раз, когда он терял нить повествования; всякий раз, когда ему становилось скучно читать, он ставил на полях то, что называл отрицательной оценкой, и, если позволяло время, писал заметку с объяснением причины остановки и поставленной оценки. Внизу каждой страницы он вёл текущий счётчик количества строк.
Количество прочитанных им произведений и количество отрицательных оценок, поставленных на полях. Внизу последней страницы он полностью подсчитал процент произведений, не содержащих ошибок. Этот процент стал числовой оценкой произведения.
Конечно, не только недостатки в художественном произведении могли заставить его прекратить чтение. Он часто останавливался, просто наслаждаясь изящной фразой, восхищаясь содержательным отрывком или желая отсрочить удовольствие от дальнейшего прочтения многообещающего отрывка.
Всякий раз, когда он останавливался по таким причинам, он писал теплое послание автору произведения, но его метод оценки стал бы слишком сложным даже для него, если бы он попытался каким-то образом сделать так, чтобы выдающиеся отрывки перекрыли некоторые отрицательные оценки.
Он всегда был готов защищать свой метод оценки, если какой-нибудь сварливый студент оспаривал его, но никто этого не сделал, хотя многие оспаривали его замечания по отдельным отрывкам, которые он считал ошибочными. Год за годом он продолжал выставлять сотням художественных произведений процентные оценки, претендуя на то, чтобы точно определить их ранг.
От него не требовалось хранить какие-либо данные об оценке после того, как он отправлял окончательные результаты всех студентов администрации места работы. Но, будучи человеком, он никогда не мог себе представить, чтобы выбросить хотя бы одну страницу, отражающую работу его мысли. В конце каждого года он убирал в один из своих картотек папки с линованными листами, на которых, помимо прочего, были записаны названия всех художественных произведений, представленных ему в течение года, количество слов в каждом произведении и процентная оценка, которую он поставил этому произведению. Общее количество художественных произведений никогда не было меньше двухсот пятидесяти, а общее количество слов во всех произведениях – не менее полумиллиона.
Прежде чем убрать свои записи, он переворачивал страницы, позволяя взгляду скользить по колонкам цифр, показывающих процентные оценки за каждое произведение.
В детстве он хранил страницы, заполненные средними показателями по отбиванию и подаче мячей для крикета; он вклеивал в альбомы фотографии, показывающие порядок финиша лошадей в знаменитых скачках. Во время этих многомесячных занятий он всегда надеялся, что его последней наградой станет какое-нибудь удивительное открытие; что первые столбцы цифр могут оказаться…
вводили в заблуждение, или что лошадь, которая, казалось, должна была проиграть в упорной борьбе, всё-таки победила. Пятьдесят лет спустя он стал гораздо более искусным в придумывании игр, чтобы удовлетворить свою давнюю любовь к затяжным состязаниям и запоздалым, но решающим результатам. В течение года он бы постарался не сравнивать оценки, выставленные им несколькими сотнями. Конечно, он знал, какие произведения ему запомнились больше всего, но старался ни в коем случае не думать, что одно лучше другого. Теперь, в конце года, спустя шесть недель с тех пор, как последний студент был замечен в кампусе, он накрывал каждую страницу своей папки с результатами чистым листом белой бумаги, глядя на неё. Лист был наклеен так, что он видел только первую из двух цифр процентной оценки для каждого произведения. Просматривая любую страницу, он знал только, какие произведения набрали девяносто процентов или больше, но не какое из них получило наивысшую оценку.
Из полусформировавшихся образов, возникших в голове человека, пока он просматривал названия произведений, оценивавшихся в девяносто и более баллов каждое, больше всего его зацепил образ лошадей, лидирующих в невозможной скачке, в самых высоко оцененных произведениях. В какой-нибудь бескрайней прерии или пампе сотни лошадей приближались к переполненной трибуне и победному пункту. Он любил размышлять над этим образом, предвещавшим нечто, что вот-вот решится после долгих сомнений.
Описанное выше упражнение заключало в себе нечто большее, чем сравнительно простой опыт ожидания исхода решающего события; даже большее, чем более тонкое удовольствие от восхищения убедительными заявлениями каждого претендента и удивления или сожаления о том, что даже эти заявления могут быть превзойдены ещё более убедительными заявлениями другого, а затем ещё и третьего претендента. Был также вопрос – простой для него, но озадачивающий, если не невозможный, – о чём именно он думал, когда утверждал, что помнит каждое из этих произведений? Он видел на странице своей папки с листами название, а иногда видел за ним не более чем образ, вызванный этим названием. (Он всегда поощрял своих учеников выбирать в качестве названия рассказа слово или слова, связанные с центральным образом или повторяющейся темой в произведении. Он не рекомендовал им выбирать абстрактные существительные или фразы, имеющие лишь общее отношение к произведению. Поэтому среди названий ведущих произведений он гораздо чаще встречал такие, как «Убийство муравьёв», «Долгий
(Линия деревьев» или «Шесть слепых мышей», чем «Просьба», «Секреты» или «Турист»). Иногда в его сознании возникали другие образы, следующие за образом, связанным с названием. Иногда последовательность образов была достаточно длинной, чтобы он мог сказать, что вспомнил сюжет художественного произведения или рассказа. Иногда он видел, как ему казалось, на заднем плане своего сознания, образ автора произведения, в то время как тот или иной из ранее упомянутых образов оставался на переднем плане. Иногда, независимо от того, видел ли он в своем сознании какой-либо из ранее упомянутых видов образов или нет, он видел образ класса, где он с группой учеников читал произведение, а затем обсуждал его в то или иное утро или день прошлого года. В такие моменты он иногда слышал в своем сознании отдельные высказывания того или иного читателя или даже характерную тишину, которая всегда воцарялась в классе вскоре после того, как они начинали читать произведение, выходящее далеко за рамки обычного.
Образ, который почти никогда не возникал у него в голове, когда он читал название художественного произведения, был именно тем образом, которого он больше всего хотел, чтобы он возник.
Это был образ в его воображении частей реального текста художественного произведения: предложения, фразы или даже отдельных слов.
Будучи учителем, он фанатично призывал своих учеников рассматривать художественную литературу, как и вообще любую художественную литературу, как состоящую из предложений. Предложение, конечно же, представляет собой набор слов или даже фраз или предложений, но он проповедовал своим ученикам, что предложение – это единица, несущая наибольший объём смысла пропорционально своему объёму. Если ученик в классе утверждал, что восхищается художественным произведением или даже коротким отрывком, он просил его найти предложение, которое вызывало наибольшее восхищение.
Любого, кто утверждал, что какой-то отрывок художественного произведения его озадачил или раздражил, он призывал найти предложение, которое первым вызвало это озадачивание или раздражение. Большая часть его собственных комментариев на занятиях состояла из указания на предложения, которые ему нравились, или на те, которые он считал ошибочными.
По крайней мере раз в год он рассказывал каждому классу анекдот из мемуаров Джеймса Джойса. Кто-то расхваливал Джойсу его недавний роман. Джойс спросил, почему этот роман так впечатлил. Ответ был таким: стиль великолепен, тема – захватывающая…
