себя чтением и письмом, так как вскоре в результате моего пьянства я увижу то, что я так долго пытался увидеть в результате моего чтения и письма.

Даже в это время на верхней палубе ещё сидело или ходило несколько человек, но примерно через час я, похоже, остался там один. Я продолжал потягивать из своей фляжки. Я был выпивохой большую часть своей взрослой жизни, но никогда не был тем, что называется заядлым выпивохой. Я никогда не мог поспеть за мужчинами, которые регулярно пьют в отелях, и меня часто рвало в туалете какого-нибудь отеля, пока мои собутыльники тихо и без признаков опьянения разговаривали в баре. Я всегда предпочитал пить в одиночестве, потягивая пиво из огрызков и пытаясь поддерживать в себе то чувство, которое описал в предыдущем абзаце. Я всегда не любил вино и крепкие напитки, но в ситуациях, когда у меня не могло быть под рукой полдюжины огрызков, я обычно носил в кармане фляжку водки. На верхней палубе « Абеля Тасмана» , ранним утром, я начал петь про себя.

Среди множества песен, которые я, должно быть, спел, несколько запечатлелись в моей памяти. Я спел то, что знал о «Моем старом доме в Кентукки», если так оно и называется, потому что раньше читал о Томасе Мертоне в монастыре в Кентукки. Я спел то, что знал о «Скачках в Кэмптауне», если так оно и называется, потому что вспомнил, что монастырь Мертона находится в районе Кентукки, известном своими ипподромами и конными заводами. Я спел то, что, как мне казалось, было песней о Гондале. Мелодия и все слова, кроме одного, были из песни, которую я слышал в исполнении американской группы «Уиверы». Пересекая Бассов пролив, я пел, что Гондал – ужасное место, куда заплывают китовые рыбы, дует северный ветер и редко виден дневной свет. Я пел, словно хотел предостеречь любопытных от путешествий в Гондал, чтобы самому оказаться в числе немногих, кто насладится его прелестями.

Незадолго до рассвета, как и предсказывал бармен, далеко впереди, в темноте, появился крошечный огонёк. Я сидел и смотрел на него. К тому времени я уже почти допил вторую фляжку водки. Пока я наблюдал, на палубу поднялось несколько человек и тоже принялись наблюдать, но я был уверен, что только я один видел этот единственный знак в темноте земли впереди.

Когда небо начало светлеть, я допил остатки водки, вернулся в каюту и упаковал книги в чемоданы. Распаковал только книги. Я всё ещё был в той же одежде, что и раньше.

Надел его почти на сутки раньше в Мельбурне. Я не чистил зубы и не умылся. Я посмотрел на себя в зеркало и сказал себе, что не пьян, но чувствовал себя странно. За всю свою жизнь я никогда так долго не ел и не спал.

Я поднялся с чемоданом в кофейню на верхнем этаже, выпил две чашки чёрного кофе и наблюдал, как горы Тасмании становятся всё яснее. Вокруг меня сидело ещё несколько человек, но я полагал, что они меня не видят. Когда судно входило в реку Мерси, я стоял в толпе у кабинета казначея и был удивлён, что никто на меня не наткнулся.

Я спустился по трапу. Все ожидающие смотрели сквозь меня. Я взял такси до отеля «Элиматта». Я сказал водителю, что я плохой путешественник и не спал всю ночь, и он оставил меня одного. Я собирался ни с кем не разговаривать все выходные. Мне казалось, что я вот-вот разрешу какое-то важное дело, если только меня оставят в покое. Мне не хотелось ни спать, ни есть. Я гадал, когда смогу купить в отеле упаковку из шести сигарет «Стабби».

Молодая женщина, которая подошла к стойке регистрации в отеле после того, как я несколько раз нажал на кнопку звонка, сказала мне, что мое бронирование в порядке, но я не смогу занять свой номер раньше одиннадцати.

Я всегда предпочитал скрывать свои чувства в присутствии других.

Я был обескуражен тем, что сказала молодая женщина, и, поскольку за всю свою жизнь останавливался в отеле всего один раз, я не мог понять, почему меня, как мне казалось, не пускают в собственный номер. Но я вёл себя так, словно позвонил в столь поздний час только для того, чтобы подтвердить бронирование и оставить чемодан на её попечение. Я поставил чемодан на её стол и вышел из отеля, словно меня ждали друзья, готовые отвезти меня к себе домой, чтобы принять душ, побриться и плотно позавтракать. Я направился к главным улицам Девонпорта. Было около восьми тридцати.

Я шёл пятнадцать минут и добрался до коммерческого центра Девонпорта. Я не сомневался, что буду вынужден провести следующие два дня в номере отеля. Я купил пакет яблок, несколько бананов и связку моркови, но продолжал идти, держа в руке сумку с фруктами и морковью. Мне не хотелось есть. Я почти боялся есть. Мне казалось, что моему телу больше не нужна еда: словно его могли поддерживать мощные мысли, которые вот-вот должны были прийти в голову. Это чувство придавало сил, но иногда я думал, что если я съем хоть немного…

Набрав в рот, я падал на колени на улице, полз к канаве и начинал блевать. Вызывали полицию. Меня отвозили обратно в отель. Мой чемодан обыскивали. Что-то в моём багаже приводило полицию в ярость. Это могли быть мои книги или что-то, что я нацарапал прошлой ночью. Меня проводили на « Абель Тасман» и оставляли на попечение капитана до отплытия судна в Мельбурн в воскресенье вечером.

Я продолжал идти. Я шел больше двух часов, очень медленно и с частыми остановками. Сначала я шел по улицам домов, а потом вернулся к реке, а затем по тропинке, которая привела меня к мысу, где Мерси впадает в Бассов пролив. Думаю, я шел около десяти минут или больше вдоль океана, прежде чем повернул назад. Но я почти ничего не помню из того, что видел, пока шел. Единственная деталь, которую я помню, — это шпорцевые ржанки. Впервые я заметил ржанок, когда шел по травянистому берегу реки от отеля «Элиматта» к главным улицам. Каждые двадцать или тридцать шагов я проходил мимо пары ржанок, которые ходили вверх и вниз по траве и прислушивались или высматривали свою добычу. Я всегда интересовался ржанками.

Ранним утром в пригороде Мельбурна, где я жил, я иногда слышал крик ржанки и предполагал, что получаю какое-то послание. На улицах Девонпорта я останавливался в нескольких шагах от ржанки, пытаясь увидеть её взгляд. Помню, как одна птица отвернулась и избегала моего взгляда на аккуратной лужайке, которая, как я узнал через несколько мгновений, была частью окрестностей библиотеки Девонпорта.

Я не помню, как вернулся в отель. Полагаю, что приехал около полудня и меня проводили в номер. Возможно, вскоре после этого я съел в номере одну или несколько морковок, яблок или бананов, которые так долго носил с собой, но подозреваю, что я лежал на кровати в номере и проспал несколько часов. Мой номер был частью блока номеров через двор от главного здания отеля. Первое, что я помню из субботнего дня, – это как я пересёк двор и добрался до магазина с автопивом, купил дюжину бутылок тасманийского пива и две-три фляжки водки, а затем принёс их обратно в номер. В тот же день я помню несколько минут, когда пил пиво из бутылочки, и солнечный свет ярко освещал занавески моего номера (я не открывал их с тех пор, как вошёл), и когда я заметил радио возле кровати, на которой лежал. Я включил радио.

Я услышал отрывок описания футбольного матча между двумя тасманийскими командами. Трансляция была прервана трансляцией скачек из Элвика. Я слушал трансляцию, но никогда раньше не слышал имени ни одной из лошадей, участвовавших в скачках. (Я нечасто слушал трансляции скачек в Мельбурне, но, слушая, всегда узнавал имя той или иной лошади.) Я встал с кровати и пошёл в ванную комнату, примыкающую к спальне. Я посмотрел в зеркало и сказал себе, что больше не буду сомневаться в том, что пересёк море и прибыл в Тасманию.

Я также помню период около пятнадцати минут, начиная с конца дня или раннего вечера субботы, когда я просыпался в постели, все еще полностью одетый, и предполагал, что наступило утро того или иного дня. Я достал из чемодана один из свертков, предназначенных для завтрака в каждый день моей поездки. Я высыпал овсянку и другие продукты в миску, добавил воды и поел. Первый кусок было трудно проглотить, и я подумал, что меня снова вырвет. Я стоял у двери в ванную комнату и туалет с едой в руке. Я продолжал есть, но был готов к рвоте, если придется. После каждого куска мне становилось все легче. Я подтолкнул ногой пластиковую крышку унитаза. Крышка упала на унитаз. Я сел на пластиковую крышку и съел остатки еды на завтрак.