Бартоломей осторожно погрузился в информационный канал. Вынырнул на противоположном его конце. Копию всего, что видит, он выводил на голографические экраны командного пульта, и смотревшие на них не сумели сдержать дружный вскрик. Это был Океан, — нет, целая Вселенная! — информации. Они словно оказались внутри Коллективного Интеллекта, но при этом не были его частью.

— Осторожно! — почти инстинктивно вскрикнул Шабен.

Да, это не искины Гедонизма. Здесь любое чуждое изменение заметят мгновенно. Даже искать информацию требовалось крайне осмотрительно.

— Сделай запрос по термину «Тасмания», — приказал Шабен. — Географический топоним не должен вызвать подозрений. А из полученного массива выбери упоминания за… последний год, скажем.

Выборка оказалась пустой. Коллективный Интеллект не интересовался заброшенным давным-давно анклавом. Означать это могло единственное: за истреблением обитателей анклава стоит не он. Это сделала другая сила. Живые? За семьдесят лет внешний мир изменился. Шабен по-прежнему мог воровать информацию у КолИна и тайком контролировать его. Но сам КолИн больше не обладал тотальным контролем и абсолютной информацией. О живых он знал лишь то, что они сами ему сообщали.

— Анклав уничтожили месяц назад, — задумчиво произнёс Шабен. Посмотрел на Корвина. — Незадолго до этого ты пожаловал в Гедонизм. Как думаешь, эти события связаны между собой? — Скомандовал Бартоломею: — Запрос: «Антон Корвин».

О да, по такому запросу информации нашлось предостаточно. Самая важная компоновалась в одну фразу: «Президент Планетарного Совета Антон Корвин скоропостижно скончался при невыясненных обстоятельствах».

— Ого, ты Президентом Совета был, прямо как наша Глория! — удивился Кукиш.

— Да, так. За одним исключением: в Гедонизме должность Президента — главный приз игры в демократию, на Земле — реальная власть. Смерть обладателя такой власти — событие неординарное. Ведь это настоящая смерть, окончательная, необратимая, предел существования личности…

Почему необратимая? Вот он, живой, вполне себя осознающий. Разве что всё забыл «благодаря» алгоритмам ММО. Забыл?!

Ванев, Шабен, Торн, утратившая подвижность, но не органы чувств, пялились на экраны, заполненные картинками и текстом, переговаривались, обсуждая увиденное. У Корвина в глазах темнело, зрение расфокусировалось. Он перестал чувствовать ноги. Если бы не устойчивость дроида, упал бы. Откуда-то с периферии восприятия донёсся голос Бартоломея:

— Что означает: «Родственные связи»?

— Долго объяснять. Давай сюда! — коротко бросил Шабен. — «Дочь: Дина Парсеваль, Председатель комитета по космическим исследованиям». Ничего себе! Живые заинтересовались космосом?

На экране — женщина с коротко стриженными серебристо-седыми волосами. Запрокинув голову, смотрит в звёздное небо. Она сильно изменилась… Нет! Не изменилась совсем. «Папа, там есть люди?»

Чёрная пелена перед глазами лопнула, сгинула без следа. Антон вскинул руку, чтобы стереть со лба испарину. Опомнился: какая испарина у композитного тела!

— Я помню! — крикнул.

Шабен и Ванев оглянулись.

— Что?

— Всё! Я, Антон Корвин, Президент Планетарного Совета Земли, помню всё.

Ванев молчал. Шабен попробовал возразить:

— Это ложные воспоминания из шаблона…

— У меня не было ложных воспоминаний, только пустота, амнезия. Твои алгоритмы рассчитаны на бессмертного. А я им никогда не был.

Корвин не врал. Квантовый образ личности, решившей присоединиться к Коллективному Интеллекту, не нуждался в резервной копии, а значит, не подвергался декогеренции, расслоению, оцифровке. И в Гедонизм попала не цифровая копия, а квантовый образ. Алгоритм цензурирования не сработал, вместо замещения памяти заблокировал её. Не удивительно, что воспоминания просачивались сквозь препону, — в увлечениях, навыках, снах. И теперь, когда сны и явь соединились, плотина рухнула.

11. ВО ИМЯ БУДУЩЕГО

71 год Новой эры

Он проводил Дину до глайдера, оставленного на краю поляны. Вечерняя свежесть заставляла ёжиться, жалеть, что не накинул куртку на плечи. Засиделись допоздна. Вон первые звёзды в набирающем черноту небе зажглись.

— Не надумал перебраться в город? — спросила дочь. — А то живёшь здесь как… как…

— Как старый бирюк? Так я и есть старый. Мне уже покоя хочется, а в городе деятельность всякая, движение. Это удел молодых.

Антон не лукавил. Последние лет двадцать он в самом деле предпочитал уединение здесь, в сосновом бору на берегу глубокого прозрачного озера, в построенном по древним чертежам деревянном доме. Выбирался из добровольного затворничества лишь когда требовалось личное присутствие Президента. В остальных случаях предпочитал общаться удалённо с выбравшим его своей главой человечеством. Благо унаследованные от предыдущей эпохи технологии позволяли делать это легко и комфортно. Молодое человечество кипело энергией и энтузиазмом. Живые творили, изобретали, переделывали и перестраивали, самозабвенно разрушали города бессмертных, на их месте возводили собственные. И, конечно же, размножались, спеша вновь заселить отвоёванную планету.

Первое поколение, «вышедшее из пробирки», стало родителями, пра- и прапрародителями десятков миллионов.

Женщина улыбнулась, покачала головой.

— Какой же ты старый? Сто одиннадцать лет всего. Просто мне тревожно за тебя.

— Тревожно? Это Земля, а не Проксима Центавра какая-нибудь. Что может случиться с Президентом Планетарного Совета на родной планете? Ты опасаешься, что меня похитят инопланетяне? Или дроиды взбунтуются?

— Дроиды меня не беспокоят. Вот люди… Мне не понравилось сегодняшнее совещание.

У Корвина совещание Планетарного Совета тоже оставило неприятный осадок. Тема была нейтральной: обсуждался объём ресурсов, которые может выделить планета на исследования Солнечной системы. По обыкновению Дина, как председатель профильного комитета, напомнила о возрождении идеи межзвёздных полётов с использованием новейших достижений. Обычно в этом месте Исполнительный вице-президент Сейд Накамура возражал, что организовать полноценную пилотируемую экспедицию к потенциально пригодным для колонизации мирам в обозримом будущем нереально: для полётов на гиперсветовых скоростях нет технологий, а для постройки «корабля поколений» требуется слишком много ресурсов. Что же касается беспилотных полётов к ближайшим звёздам, то они имеют чисто академический интерес, а потому пока неактуальны. Ресурсы полезнее тратить на обеспечение и воспитание детей. Члены Совета соглашались, и дискуссия обрывалась, не начавшись.

Однако сегодня Накамура внезапно поменял риторику. Он по-прежнему считал межзвёздные полёты несвоевременными, но назвал их не «тратой ресурсов», а «вложением в будущее». Куда более полезным, чем содержать «муравейник», как презрительно многие из живых называли Гедонизм. Вице-президент подготовился, провёл расчёты: постройка одного «корабля поколений» равноценна всего лишь десяти годам содержания «муравьёв».

— Посчитайте сами, коллеги, какой флот мы могли бы построить! — На вопрос: «Зачем?» — ответил и вовсе пафосно: — Человечеству нужна великая цель, иначе наши потомки скатятся в такое же скотство, как и предки. Заселить не одну планету, а всю Галактику — какая цель может быть величественнее?

Накамура давил на эмоции и логику одновременно, его доводы не получалось опровергнуть. Официально Гедонизм считался наглядной демонстрацией, к чему приводят лень, невежество, тупость и жажда личного бессмертия. К его обитателям относились с презрением и брезгливостью. Но это сегодня. Пока что ни один из новых живых не умер по естественным биологическим причинам — несколько сотен несчастных случаев не в счёт. Пятьдесят тысяч высказали желание присоединиться к Коллективному Интеллекту, треть прошла экзамен, остальные продолжили жить как ни в чём не бывало, — занятий хватало для каждого. Несколько веков, в крайнем случае тысячелетие, понадобится человечеству, чтобы заселить и обустроить планету. Что будет дальше? Люди начнут искать развлечения, история повторится? Отрицательный пример сделается привлекательным, положительным. Цель — «Не станьте такими» — весьма спорная. Вице-президент предлагал настоящую, на тысячелетия. Нет — навечно. И тогда Корвин спросил: