— Быстро в капсулу! — крикнула она. Я поплыла вслед за ней. А бездна продолжала смотреть на меня незримо, незаметно. На самом краю сознания.

Паралич прошёл, и я надела аварийно-спасательный скафандр. В безвоздушной среде в нём долго не протянуть, но если в капсуле образуется пробоина, то удастся продержаться несколько часов.

— Сукарно! Залезай!

Сукарно не двигалась. Моя начальница замерла. Потом её облик задрожал, как картинка на экране старого компьютера, а лицо превратилось в искажённую абстракцию. Голограмма исчезла. Я выставила вперёд ладонь, и пальцы скользнули по воздуху.

Я осталась одна.

Нох Эк, Дилбат. Шаттлы, автоматика. Пусть кто-то отзовётся. Пусть даст знак, что ещё есть люди.

А кто ещё был не настоящим? Кто ещё был нейросетью-контролёром? Начальник отряда на Нох Эк? Комиссия по трудоустройству? А мои воспоминания? Была ли я хоть когда-то в Приэльбрусье? И был ли у меня кот по кличке Кёк-Кёз, которого я выманивала из дырки в полу?

Я щёлкнула тумблерами, переключила кнопки, и капсула отстыковалась от мёртвой Иштар.

Венера менялась. Словно… словно у кого-то, кроме нас, были на неё свои планы. И терраформирование планеты вдруг пошло не так, как мы собирались менять её, подстраивая под себя.

Может, у Кёк-Кёза тоже планы были, в которые не входило оказаться замурованным в полу?

Я явственно вспомнила, как держала орущего и вырывающегося котёнка и как мягкая шёрстка щекотала пальцы. Кёк-Кёз стоил нам нескольких дней работы и кучи денег на материалы, и мы всей семьёй смотрели в его наглую морду и прикидывали, куда его отнести и чем покормить.

Боль в висках расширилась и поглотила мозг. Я снова падала в пустоту. Сенсорная депривация сменялась гиперчувствительностью. Тьма — ярким и невыносимым светом.

Я/КЭЦ лежала навзничь, и внутренности забивал раскалённый песок. Я не дышала — дрону не нужен воздух. Дрону нужна энергия от солнечных парусов.

Венера.

Человеческое сознание хотело двигаться, сознание машины хотело анализировать. Человеческая часть кричала от ужаса. Компьютерная — не испытывала эмоций. Я/КЭЦ лежала на венерианском плато, последними силами цепляясь за реальность.

Небо пронзила вспышка молнии. И на поверхность Венеры пролился обогащённый углекислым газом дождь.

КЭЦ ещё какое-то время считывал непривычные сигналы, а затем электроника, залитая кипящей водой, окончательно вышла из строя.

Меня подобрали спустя сутки. Месяц я страдала от дереализации на материнской станции Нох Эк — всё, что я видела, всё, что я слышала, было неправильным и нереальным. Тенью на фоне бездны. К тому же я была уверена, что люди вокруг меня тоже ненастоящие.

Потом — нейроклиника. Я была готова навсегда распрощаться с прошлым. И новая жизнь с изувеченным сознанием уже заранее претила. Тошно было настолько, что я подумывала выбрать самую сложную тропу на Эльбрус в межсезонье, а там будь что будет.

Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем. А я всё сидела взаперти на обследованиях: «Что произошло? Что я слышала? Что видела?»

Однажды даже приходила женщина, отдалённо похожая на Сукарно. Я порывалась спросить, не она ли прототип сгинувшей программы-контролёра, но не решилась.

— А что с Венерой? — не выдержала я после очередного допроса. От информационного голода хотелось лезть на стенку. Нет, меня не ограничивали в обычном смысле слова, но я-то привыкла получать новости и сообщения напрямую в мозг. Быстро, без необходимости перечитывать и переслушивать, без необходимости уточнять, правильно ли я всё поняла.

— Привыкай, Джами, — сказали мне. — Ты теперь обычный человек.

Где я видела эту «обычность», говорить не стала. Ещё обозначат как буйную и не выпустят никогда.

А потом настал день удаления. Меня усадили в кресло и привезли в операционную. Вспыхнул свет. Аппараты загудели. Я закрыла глаза.

— Вот уж много дней и ночей, — шептала я, — звёзды в линиях чертежей, уходящие в бесконечность…

И вдруг… из аппаратной, что находилась рядом с операционной, донеслись взволнованные голоса. Свет мигнул. Гудение стало затихать.

Какое-то время я ещё шептала слова старой песни, как мантру, пока надо мной не склонился врач из нейрологии.

Чипы работали. Со сбоями, с помехами, но работали. Как, каким образом они восстановились, никто не мог объяснить.

Ну а дальше: хорошая новость и плохая. Удалять чипы не стали. Но и перепрошить не смогли. Они пока не подключались ни к одному компьютеру, ни к одной нейросети.

Но работали. По-своему.

Когда меня выпустили из клиники, венерианская программа уже не была прежней. Венера охлаждалась и менялась. По данным спектроскопии, атмосфера наполняется аргоном, как на Марсе, который не особо нужен людям, но, похоже, был необходим кому-то… Чей зов всё ещё слышится в моей голове, в чёрной пустоте, я слышу зов — обратно, туда, на Венеру. Где высится гора Максвелла и зияет бездонный кратер Данилова.

Я беру кота и смотрю на него новыми глазами. Кёк-Кёз с опаской принюхивается, два года — вечность для домашнего питомца. Или же он чует, что со мной произошло?

На Земле я не останусь. Рано или поздно я опять полезу на чужую космическую стройку.

— Да, Кёк-Кёз? Мы полетим на Венеру?

Кот успокаивается и начинает мурлыкать. А я тихо бормочу под нос.

— Мне приснился шум дождя, и шаги твои в тумане. Всё я помню, в небо уходя, и сказал всему — «до свиданья!»

ЭТЮД В МОЛОЧНЫХ ТОНАХ

Сергей КОЛЕСНИКОВ

«Наука и жизнь» № 3, 2022.

«Нива» затарахтела, по-собачьи расшвыряла комья грязи и скрылась в утреннем тумане. Анна поставила рюкзак на землю и посмотрела на часы. Нет, в отличие от егеря Степана время никуда не торопилось. До прихода поезда оставалось два часа, и провести их предстояло в одиночестве на полузаброшенной станции в десяти километрах от ближайшего посёлка.

Растрескавшиеся плиты, серая коробка вокзала, железнодорожная колея, похожая в тумане на забытую лестницу, — до слёз унылый пейзаж царил вокруг. Если бы не пара деревенских ласточек, которые раз за разом ныряли под крышу здания, ей стало бы совсем тоскливо. Но даже эти птицы были какими-то призрачными, нереальными, словно штрихи карандашного грифеля, которые некто невидимый то наносил, то вновь стирал с листа плотной серой бумаги. Губы Анны непроизвольно дрогнули.

Всю дорогу к вокзалу разговор с тётушкой не выходил у неё из головы, но сейчас Анна особенно остро почувствовала ту тревогу, которую вызвало решение Марии Степановны передать ей заветную папку с работами художников. Как ни пыталась Анна отговорить тётушку оставить все работы у себя, на этот раз та была неумолима: «Нет, так мне будет спокойнее. Пусть папка теперь хранится у тебя».

И Анна уступила. Но это решение сердило её. Сердило из-за какого-то странного суеверного чувства. Пока работы оставались у тётушки, казалось, что с ней ничего не случится. Расставшись же с папкой, Мария Степановна словно бы становилась беззащитной. И это очень беспокоило Анну. Она пыталась убедить себя, что всё это домыслы, пустое. И чтобы отогнать бессмысленные переживания, прошлась до конца перрона, спустилась на еле заметную тропинку и зашагала в окружении берёзового молодняка, не глядя, куда идёт.

Внезапно Анна остановилась.

«Вот тебе раз… — Она огляделась, совершенно не понимая, где за густой пеленой тумана скрывается путь. — Только полная бестолочь могла заблудиться на железнодорожном перроне!»

Рядом пронзительно закричала сойка. Анна невольно отшатнулась, но в следующее мгновение из мглы выскочили и закружились вокруг её ног лопоухими волчками две собаки. Анна ахнула и прижала ладонь к губам.

— Ахилл, Вулкан! Ко мне! — Резкий возглас мигом успокоил собак. Вслед за ними на тропинку вышел мужчина.

Он остановился, с лёгким удивлением глядя на неё, однако тут же спохватился, приподнял широкополую шляпу и произнёс: