красным, на переборках — частые брызги. Время автоматической уборки ещё не пришло, роботы-уборщики объявятся позже. Кровь смоют, вещи соберут…

Меня подбросило; рука метнулась к аптечке на бедре. Стимулятор! Я пересчитал на ощупь тельца ампул — не всадил ли дозу раньше, в беспамятстве. Все ампулы на месте; хорошо.

Безотказное средство подействовало.

— Джан Хелла! — позвал я. — Ты живой?

Ни звука. Я ринулся по следу. На вид крови много, но это не смертельные раны: не из артерий хлестало и не тёмная венозная кровь текла. Так могли сочиться неглубокие порезы; только их было не счесть.

Я обнаружил его за изгибом коридора. Курсант миновал дверь в медотсек и уполз дальше, в помрачённом сознании. Голый, в красных разводах, он лежал

ничком, уткнувшись лицом в согнутую в локте левую руку, а правую выбросив вперёд, цепляясь за покрытие палубы. Шевелюра на затылке потемнела и слиплась, кожа была сплошь в крови и мокро блестела. Меня замутило, когда я разглядел вырезанные на теле десятки звёзд о четырёх лучах.

Пульс я нащупал — курсант был жив. Он дёрнулся, ощутив на шее мои пальцы, думал приподняться, но я цыкнул на него, и он затих.

Я хлопнул ладонью по двери медотсека, позвал Барса, снова хлопнул и покричал. Не слышит? Не может открыть? Думает, что нельзя, раз они с Шайтаном под арестом?

Собрав раскиданные вещи, я вернулся и подошвой курсантского ботинка гулко отстучал сигнал SOS. Дверь открылась. Стоя в залитом голубоватым светом тамбуре, Барс покачивался, взгляд был мутный, бессмысленный. Его тоже крепко шарахнуло.

— У нас раненый, — проговорил я отчётливо.

Взгляд прояснился, и ксенобиолог уверенно стал на ноги. Выглянул в коридор, увидел курсанта. Изменился в лице.

— Заноси.

Отдав Барсу собранную одежду и обувь, я приподнял мокрое от крови тело. Невысокий и тонкий, Айвер Джан Хелла показался неожиданно тяжёлым; после психоудара галлуней сил у меня было до безобразия мало. Пятясь, я потащил его в медотсек. Порезы на плечах и спине закровоточили обильнее, потекли дружные красные струйки. Курсант зашипел сквозь зубы — не ругался, а так, вдохнул.

В медотсеке «Теймара» три палаты: общая, реанимация и хирургия. Шайтан находился в реанимации, дверь туда была закрыта.

Пока я возился, затаскивая курсанта внутрь, Барс приподнял ему голову и посмотрел лицо. Внутри у меня тревожно кольнуло. Я-то лица не видел. И глаз. Глаза у парня целы?

Барс включил аппаратуру. Одна из лежащих на палубе медкапсул засветилась огоньками, в прозрачной крышке заклубился серый туман.

— Укладывай, — велел ксенобиолог, вкалывая себе стимулятор.

Удобно, когда капсула находится под ногами и раненого не нужно взгромождать наверх. Умная крышка поднялась и стала стоймя. Я затащил курсанта на упругий матрас; кровь стекала на белую поверхность и тут же впитывалась, исчезая без следа. Барс опустил крышку. Индикация перемигнулась, серый туман разжижился. Бодрой россыпью светились зелёные огоньки, среди них затерялся десяток тревожных жёлтых.

— Потерпи, — сказал Барс, — я тебя немного поверну.

Капсула приподнялась, и курсанта перевернуло лицом к врачу. Крови на груди и животе не было, на коже — ни одного пореза. Вот только… Я стиснул зубы. На лице были вырезаны две четырёхлучевые звезды, их боковые лучи встречались на переносице. Из центров этих кровавых звёзд мрачно смотрели карие, с золотыми искрами, глаза.

— Радуйся, что фасад тебе не попортили, одну заднюю стену, — сказал ксенобиолог.

— Я радуюсь, — буркнул Айвер Джан Хелла. — Прямо пляшу.

— Молодец. — Барс опустил его лицом вниз, поколдовал над консолью управления и обернулся ко мне.

— Серый, ты бы тоже прилёг. Выбирай любое место. — Он обвёл рукой полдесятка капсул, ожидающих своих пациентов.

— Нет, — отказался я в суеверном страхе: не хватало мне на больничной койке валяться.

— Тогда сядь, не маячь.

Я поднял одну из капсул с палубы и уселся. Откинуться назад было нельзя, чтобы не упереться спиной в ставшую вертикально крышку — основной элемент оборудования. Аппаратура в крышке тонкая и чувствительная, и приваливаться к ней — преступление. Ксенобиолог болезненно морщился. Он всегда переживает, если кому-то из нас требуется медицинская помощь. Сквозь затуманенную крышку я видел: кровь с кожи курсанта исчезла, края порезов сомкнулись, звёзды были обозначены тонкими розовыми линиями. Скоро и они пропадут.

— Камера это фиксирует? — спросил я, наблюдая за исчезновением звёзд.

— А как же. Вся информация — у тебя в рубке.

— Чего? — ворохнулся Айвер Джан Хелла. — На кой ляд в рубке мои виды?

— В Генштаб отправлю.

— Командир!!! — взвыл бедолага курсант. — Скажи, что ты пошутил!

— Галлуни оставили послание к Земле, — ответил ему Барс, — и оно должно уйти по назначению.

— Вот чёрт!

— Я ж тебе говорил: радуйся…

— Я радуюсь! — заорал курсант из-под крышки так, что по отсеку гул пошёл. — Всё, хватит! Открывай этот гроб, и я вылезу!

— Чему вы радуетесь, господа? — неожиданно спросил знакомый голос.

Я вскочил. Айвер Джан Хелла попытался зарыться в свой матрас, но не сумел. Барс двинулся к Шайтану, который явился из реанимационной палаты и стоял, цепляясь за переборку. То есть не стоял, а неудержимо сползал вниз — бледный до синевы, чуть живой. Кинувшись, я едва успел его подхватить и удержать. Мой друг был не в форме разведчика, а в мягком уютном костюме, который совсем не походил на больничный и сгодился бы для домашнего отдыха.

— Тебе кто разрешил вставать? — сердито начал ксенобиолог.

— Серый, помоги, — попросил Шайтан. — Надо взглянуть на послание.

Я подвёл его к курсанту. Затуманенная крышка сияла зелёной индикацией, лишь два последних жёлтых огонька вяло помаргивали, всё больше ударяя в зелень. Айвер Джан Хелла застыл, как мёртвый. Исчезающие розоватые звёзды покрывали его тело от загривка до щиколоток.

— Барс, убери эти спецэффекты, — распорядился Шайтан. — Я сквозь них не вижу.

Ксенобиолог поднял крышку. Система протестующе вякнула, огоньки затрепетали, сразу вернулось с полдесятка жёлтых. Шайтан стоял, пошатываясь, и рассматривал галлуньскую резьбу по коже. Я поддерживал его и прислушивался к дыханию — неровному, трудному. Плохи наши дела.

— На морду лица полюбуйся, — раздражённо подсказал не простивший своевольства Барс.

Шайтан сел на корточки. Велел:

— Посмотри на меня.

Курсант повернул голову. На лице порезы сохранились лучше — или, если угодно, хуже заживали. Золотистая кожа даммианина потускнела и приобрела серовато-жёлтый цвет.

— Продолжай, — сказал Шайтан Барсу.

— Серый, будь другом…

Я помог ему добраться до «моей» капсулы; он с нарочитым удовольствием повалился на матрас, блаженно вздохнул. Я устроился у него в ногах.

— Это, конечно, послание, — заговорил Шайтан, передохнув. — Но не галлуньская тайнопись. Рисунок звёзд не упорядочен, их число не кратно четырём. Грубые, торопливые порезы. Больно было? — обратился он к курсанту.

— Терпимо.

— Ты не бравируй, а дело говори. Я спросил: больно?

— Зверски, — признал Айвер Джан Хелла. — Они резали и чем-то поливали. Простые порезы так не болят.

— Оч-чень серьёзное послание, — сделал вывод Шайтан. — Скажи: ты кричал?

— Ну…

— Курсант Олли! — рявкнул наш ксенопсихолог. — Жизни не хватит от тебя толку добиться. Отвечай.

Айвер Джан Хелла чуть не сел в своей капсуле. Вовремя вспомнил, что он под крышкой, и опять вытянулся на матрасе. В голосе зазвенела мощная сталь, как будто он уже командовал астроматкой и делал разнос своим офицерам.

— Сначала — не кричал. Назло. А потом…

— Стой. Почему назло?

— Потому что они скрипели: «Деть, плачь»! Я им не деть! И плакать не стану!

— Ясно. Дальше.

— За лицо взялись, сволочи. И в глаза плеснули… Я решил: выжгло. Вот тут не сдержался, заорал.