— Господа офицеры, нам изменили маршрут. Мы зайдём на базу «Гренландия»-четыре и возьмём на борт пассажира. Затем продолжим выполнять задание.
— Пассажира? — разочарованно протянул Медведь — заместитель командира группы по безопасности, старший боец.
— Я уж было решил: пассажирку.
— Или двух, — подсказал планетолог Кыш, явно мечтая о женской компании.
— Отставить трёп! — раздражённо приказал командир.
Я убрался из рубки, невольно морщась. Не хватало нам пассажирок! Мы с Танитой только-только расстались, и я ещё не зализал раны.
Глупо вышло; глупей некуда. Я увлёкся ею, как не знаю кто, — понимая, что ничего у нас не получится, и всё равно на что-то надеясь. Танита смотрела на меня восторженными глазами и откровенно гордилась, когда её знакомые нас видели вместе.
Затем она меня представила родителям. Я заранее выяснил, что её отец — крупный чиновник, а мать служит в дипломатическом корпусе. Что им скромный планеторазведчик? Тёплого приёма я не ожидал.
На удивление, родители казались довольны. Во время семейного обеда мать приветливо улыбалась, отец добродушно шутил, Танита лучилась от радости. И вдруг — как гром среди ясного неба. Мамаша согнала с лица улыбку и поинтересовалась у дочки:
— А что ты станешь делать, когда мода на медовых мальчиков пройдёт?
Танита смутилась.
— Мода продержится год-два…
— Простите, — вмешался я, — о чём речь?
Мамаша глянула беспощадно, затем обворожительно улыбнулась:
— Когда говорят о собаках, их окрас называется мастью.
— У тебя глаза и волосы золотисто-коричневые, медового цвета, — пояснила Танита. — Как у даммианина. Это сейчас очень модно.
— Что?!
— Настоящие даммиане в моде, — повторила она простодушно. — Мне знаешь как подружки завидуют!
Мой отец — с Даммианы. Военный пилот. Он погиб, когда я был совсем несмышлёнышем, и не успел рассказать о своей семье, а мать пресекала мои расспросы, как будто с Даммианой было связано нечто постыдное… или, ещё хуже, нечто скверное было связано с бегством отца с родной планеты. Я и докапываться не стал; отца я любил и уважал его память. Не хотелось раскопать какую-нибудь неприглядную историю.
Короче говоря, с Танитой я распрощался. Сам дурак. Понимал же, что ничего у нас с ней не выйдет.
Передо мной тянулся светлый пустой коридор жилой палубы. Всё как обычно: на дверях кают — нумерация, имена членов экипажа, световая индикация. Жёлтые и зелёные светлячки показывают, у себя ли хозяин. Каюты номер один и два пусты — Дим-Палыч с Лёшей в рубке. Мой номер четырнадцать тоже пустует — я бегаю по кораблю.
— Шайтан, — заговорил по громкой связи Дим-Палыч.
Наш ксенопсихолог не откликнулся.
— Генка, — снова позвал командир. Он ко всем обращается по имени, одного Шайтана зовёт Шайтаном, а изредка, в досаде, — Генкой. Так у них с детства повелось. — Ты спишь, что ли?
На моей памяти не случалось, чтобы наш ксенопсихолог проспал общее веселье. Забыв постучать, я вломился в каюту под номером четыре.
Шайтан лежал в кресле, во включённом костюме противоперегрузки. Я упёрся взглядом во встроенную панель системы жизнеобеспечения. Индикация пылала красным и немо орала: «Беда! На помощь!» А система, чёрт её дери, молчала — информация не шла ни в рубку, ни в медотсек, ни к Медведю — начальнику нашей безопасности. Впрочем, нет: система слала дезу — якобы всё в порядке.
— Врач — в четвёртую каюту, — распорядился я по громкой связи.
Что с Шайтаном? Бешеный пульс, высоченная температура; это сообщает панель. Сквозь прозрачный шлем костюма видно горящее в жару лицо. Закрытые глаза, мокрая от пота белая шевелюра, запёкшиеся губы. На заданиях моему другу часто приходится хуже всех, особенно в подпространстве, но чтобы такое…
Примчался Барс — ксенобиолог, он же врач группы; следом ввалился Медведь. Барс бросился колдовать над системой жизнеобеспечения; в руках толкового врача она может заменить реанимационную капсулу. Старший боец взглянул на Шайтана и повернулся ко мне; светлые волосы взъерошились, прозрачные зеленоватые глаза сделались злыми.
— Это что значит? — потребовал он.
— Понятия не имею.
— Серый! — Медведь не поверил. — Ты всегда с ним. Генка летал на Даммиану. Какую заразу он там подхватил?
Что? Шайтан между заданиями успел сгонять на родину моего отца — и мне ни словом не обмолвился?!
Распахнулась дверь каюты, в дверном проёме вырос Дим-Палыч. Мы с Медведем прянули к переборкам, чтобы он мог видеть нашего ксенопсихолога и склонившегося над ним Барса.
— Арсений, что с ним? — спросил командир негромко. Меня всякий раз озноб пробирает, когда я слышу не мощный командирский рык, а этот тихий голос.
— Луизианская лихорадка, — ответил Барс, бегая лёгкими пальцами по панели системы жизнеобеспечения. — Вторая волна.
— Вторая? — переспросил Дим-Палыч тише прежнего. — Капитан Бархатов! Когда была первая волна, и почему я о ней узнаю только сейчас?
Барс промолчал, занятый Шайтаном. Я порылся в памяти. Луизианская лихорадка, если её не лечить, смертельна в девяноста пяти случаях из ста. При грамотном лечении, приходит вторая, ослабленная, волна этой хвори, затем третья, и на том лихорадка заканчивается. Повторные волны накатывают строго по расписанию, и Барс не имел права молчать о том, что нашего ксенопсихолога скрутит во время полёта. Шайтан бы умер, кабы не канитель с нежданным пассажиром!
— Капитан Бархатов, — снова начал командир, сдерживаясь.
Ксенобиолог удовлетворённо кивнул и выпрямился.
— Дим-Палыч, послушай. В первый раз Генку оттрепало тридцать семь дней назад, он как раз успел между заданиями отболеть и оклематься. До второй волны — обычной второй волны — остаётся ещё двадцать девять стандартных суток. А сейчас лихорадку спровоцировали… преждевременно и извне.
Пока мы с командиром это переваривали, Медведь придвинулся к Шайтану и прошёлся пальцами по краю панели — проверил, что не так с системой жизнеобеспечения и почему она не отсылает данные, как положено. Подвёл итог:
— Генку хотели убить.
— Да, — согласился Барс, наблюдая за сменой данных; панические красные огоньки на панели сменялись тревожными жёлтыми. — В следующем прыжке…
— За что? — спросил Медведь у меня. — Серый! Он был на твоей родной планете. Во что он там вляпался?
— Не знаю. Я его до старта не видел.
Шайтан едва не опоздал к сроку. Примчался — язык на плече. Чего ради моего друга понесло на Даммиану? И мне — ни полслова…
Командир наконец покинул дверной проём и вошёл в каюту. Снаружи толпились встревоженные техники с планетологами и обозлённые Медведевы бойцы. За злостью скрывались растерянность и чувство вины: служба безопасности проворонила покушение на ксенопсихолога! Я внутренне содрогнулся. А если бы я опоздал?
Дим-Палыч постоял над Шайтаном. Считать устанешь, сколько раз они друг другу жизнью обязаны. Работа планеторазведки в целом довольно опасна, а нашей группе особенно везёт.
— Вот только ты мне очнись, — пробормотал расстроенный командир, — вот ужо я тебя. — Дим-Палыч встряхнулся, густые брови сдвинулись. — Служба безопасности: выясните, кто перенастроил систему жизнеобеспечения в каюте. Арсений: реши, вызывать спасателей или ты справишься сам.
— Справлюсь, — заверил Барс. — Надо лишь в медотсек перевезти. Но ему понадобится не меньше пяти дней на восстановление.
Иными словами, мы пять дней будем висеть в обычном космосе и не уйдём в подпространство, чтобы не навредить Шайтану. Он и здоровый-то подпространство с трудом переносит, а уж во время приступа лихорадки — совсем никак. С тяжелобольным на борту выполнять задание нельзя, однако передать Шайтана спасателям и лететь без ксенопсихолога невозможно. Устав не позволяет.
— Ясно. Будем ждать. — Дим-Палыч огляделся; взгляд льдистых глаз остановился на мне.
— Пойдём, волчонок. Дело есть.
Мы зашагали к рубке управления.
— Поспешная, топорная работа, — заговорил командир, когда чужие уши остались далеко. — Сейчас определимся с перенастройкой — и поймём, кто исполнитель.
