По пути мы разговорились. Фингер рассказал нам, что он сидел в тюрьме с шестнадцати лет. Его отправили туда из-за глупого инцидента: он был пьян и, не осознавая этого, слишком сильно ударил дубинкой полицейского, убив его насмерть. В тюрьме для несовершеннолетних он присоединился к сибирской семье, потому что, по его словам, они были единственными, кто держался вместе и не избивал людей; они все делали вместе и не подчинялись ничьим приказам. Он прибыл в тюрьму для взрослых как член сибирской семьи, и остальные приветствовали его. Он отсидел двадцать лет в тюрьме, и когда его собирались выпустить, старик предложил ему переехать и жить в квартире, которую мы видели.
Теперь он хотел переехать поближе к жителям нашего района: они, по его словам, были его семьей. Поэтому он попросил старых сибирских властей в тюрьме связаться со Стражем Лоу-Ривер.
Он чувствовал себя частью нашего сообщества, и это радовало меня.
Пока мы шли, у меня возникла идея. Поскольку нам требовалось подкрепление, я решил заскочить в дом друга, который жил неподалеку. Это был мальчик по имени «Гека», что является уменьшительным от Евгения. Мы с ним знали друг друга с детства; он был сыном превосходного педиатра по имени тетя Лора.
Гека был начитанным, умным, вежливым мальчиком; он не принадлежал ни к какой банде и предпочитал спокойную жизнь. У него было много интересов, и за это он мне нравился; я несколько раз бывал у него дома и был очарован его коллекцией моделей боевых самолетов, которые он собирал и раскрашивал сам. Его мать разрешила мне взять несколько книг из ее библиотеки; так я познакомился с Диккенсом и Конан Дойлом, и, прежде всего, с единственным литературным поборником справедливости, которого я когда-либо находил близким по духу: Шерлоком Холмсом.
Гека проводил с нами все лето на реке; мы учили его плавать, бороться и пользоваться ножом в драке. Но он носил очки, поэтому моему дедушке было отчаянно жаль его: для сибиряков носить очки — все равно что добровольно садиться в инвалидное кресло — это признак слабости, личного поражения. Даже если у вас плохое зрение, вы никогда не должны носить очки, чтобы сохранить свое достоинство и здоровый внешний вид. Поэтому всякий раз, когда Гека приходил в наш дом, дедушка Борис отводил его в красный угол, становился с ним на колени перед иконой Сибирской Мадонны и иконой Сибирского Спасителя, а затем, перекрестившись снова и снова, произносил свою молитву, которую Гека был обязан повторять слово в слово:
«О Матерь Божия, Святая Дева, покровительница всей Сибири и заступница всех нас, грешных! Стань свидетелем чуда Нашего Господа! О Господь, Наш Спаситель и Спутник в жизни и смерти, Ты, кто благословляет наше оружие и наши жалкие усилия принести Твой закон в мир греха, Ты, кто делает нас сильными перед адским огнем, не оставляй нас в минуты нашей слабости! Не из-за недостатка веры, но из любви и уважения к Вашим созданиям, я умоляю Вас, совершите чудо! Помоги Своему несчастному рабу Евгению найти Свою дорогу и жить в мире и здоровье, чтобы он мог воспеть Твою славу! Во имя Матерей, Отцов и Сыновей и тех членов наших семей, которые были воскрешены на Ваших руках, услышьте нашу молитву и принесите Свой свет и Свое тепло в наши сердца! Аминь!»
Закончив молитву, дедушка Борис вставал с колен и поворачивался к Геке. Затем, делая торжественные, эффектные жесты, как у актера на сцене, он касался пальцами очков Гекы и, произнося следующую фразу, медленно снимал их:
«Так же, как много раз Ты вкладывал Свою силу в мои руки, чтобы я держал нож против полицейских, и направлял мой пистолет, чтобы поразить их пулями, благословленными Тобой, дай мне Свою силу победить болезнь Твоего покорного раба Евгения!»
Как только он снимал очки, он спрашивал Геку:
«Скажи мне, мой ангел, ты теперь хорошо видишь?»
Из уважения к нему Гека не смог заставить себя сказать «нет».
Дедушка Борис поворачивался к иконам и благодарил Господа традиционными формулами:
«Да будет воля Твоя, Господь наш! Пока мы живы и защищены Тобой, кровь полицейских, презренных дьяволов и слуг зла будет литься в изобилии!» Мы благодарны Вам за Вашу любовь.»
Затем он звонил всей семье и объявлял, что только что произошло чудо. Наконец, он возвращал ему очки Гекы на глазах у всех, говоря:
«А теперь, мой ангел, теперь, когда ты можешь видеть, разбей эти бесполезные очки!»
Гека клал их в карман, бормоча:
«Не сердись, дедушка Борис: я сломаю их позже».
Мой дедушка гладил его по голове и говорил ему нежным, радостным голосом:
«Снимай их, когда захочешь, сын мой; главное, чтобы ты никогда больше их не носил».
В следующий раз, чтобы он не злился, Гека появлялся у нас дома без очков; он снимал их за дверью, прежде чем войти. Дедушка Борис, когда видел его, был переполнен радостью.
Что ж, вернемся к нашей истории: Гека жил со своей матерью и дядей, у которого была невероятная жизнь; он был воплощением божественного гнева, живого рока, к которому была обречена эта симпатичная, добрая семья. Его звали Иван, и он получил прозвище «Грозный». Намек на великого тирана был ироничным, потому что Иван был настолько добродушен, насколько это возможно. Ему было около тридцати пяти лет, невысокий и худощавый, с черными волосами и глазами и ненормально длинными пальцами. Он был профессиональным музыкантом до того, как попал в опалу; в восемнадцать лет он был играл на скрипке в известном оркестре в Санкт-Петербурге, и его музыкальная карьера, казалось, стремительно летела вверх, как советская межконтинентальная ракета. Но однажды Иван оказался в постели с дружелюбной шлюхой, которая играла в оркестре, виолончелисткой, женой важного члена коммунистической партии. Он был без ума от нее, предал их отношения огласке и даже попросил ее уйти от мужа. Бедный наивный музыкант, он не знал, что члены партии не могли разводиться, потому что они и их семьи должны были быть примером идеальной «ячейки» советского общества. И что ты за ячейка, если разводишься, когда тебе этого хочется? Российские ячейки, должно быть, прочны как сталь, сделаны из того же материала, что и их танки и знаменитые автоматы Калашникова. Вы когда-нибудь видели неисправный советский танк? Или автомат Калашникова, который заклинило? Семьи должны быть такими же совершенными, как огнестрельное оружие.
Итак, наш друг Иван, как только он попытался последовать велению своего сердца, был раздавлен мужем своей возлюбленной, который нанял каких-то агентов советских секретных служб, которые накачали его таким количеством сывороток, что превратили его в зомби.
Официально он исчез, никто не знал, где; все были убеждены, что он бежал из СССР через Финляндию. Несколько месяцев спустя его нашли в психиатрической больнице, куда он был интернирован после того, как его подобрали на улице в состоянии серьезного помрачения рассудка. Он даже не мог вспомнить своего собственного имени. Единственной вещью, которая была у него с собой, была скрипка; благодаря этому врачи отследили его до оркестра, а позже смогли передать его обратно сестре.
К этому времени здоровье Ивана было окончательно подорвано, и у него было лицо человека, терзаемого одним долгим, огромным сомнением. Он мог прекрасно общаться, но ему требовалось время, чтобы поразмыслить над вопросами и обдумать свои ответы.
Он все еще играл на скрипке; это была его единственная связь с реальным миром, своего рода якорь, который удерживал его привязанным к жизни. Он выступал два раза в неделю в ресторане в центре города, а затем напивался до бесчувствия. По его словам, когда он был пьян, у него случались моменты просветления ума, которые, к сожалению, вскоре проходили.
Верным спутником его жизни, который всегда участвовал во всех его запоях, был другой бедняга по имени Фима, который в возрасте девяти лет подхватил менингит и с тех пор был не в себе. Фима был чрезвычайно вспыльчивым и повсюду видел врагов: когда он входил в новое место, он засовывал правую руку под пальто, как будто хотел достать воображаемый пистолет. Он был вспыльчивым и неуживчивым, но никто не упрекал его за это, потому что он был болен. Он ходил в матросской шинели и выкрикивал флотские фразы, такие как «Нас, может быть, и мало, но мы носим рубашку с обручем!» или «Полный вперед! Сто якорей в задницу! Потопите это проклятое фашистское корыто!» Фима разделил мир на две категории: «наши мальчики» — люди, которым он доверял и которых считал своими друзьями, — и «фашисты» — все те, кого он считал врагами и, следовательно, заслуживающими побоев и оскорблений. Было неясно, как он определял, кто был «нашим мальчиком», а кто «фашистом»; казалось, он чувствовал это на основе какого-то скрытого, глубоко укоренившегося чувства.
