Мин И замерла, на миг растерянно уставившись на него, а затем моргнула и тихо переспросила:

— Молодой господин хочет, чтобы я оговорила господина Цзи?

Сыту Лин испуганно вздрогнул:

— Н-нет! Я вовсе не это имел в виду!

— Но… — Мин И склонила голову набок с выражением недоумения, в котором было и наивность, и упрёк. — Раз это платье не моё, а господин всё равно требует назвать его происхождение, разве это не значит, что он хочет, чтобы я свалила всё на господина Цзи? Иначе… получается, что убийца — я. Разве не так звучали ваши слова?

Уши Сыту Лина моментально вспыхнули, он замотал головой с удвоенной энергией:

— Нет-нет, я такого не говорил!

— Значит, молодой господин просто хочет затруднить мне жизнь… — Мин И снова разрыдалась, в голосе дрожала обида. — Даже если забыть, кому на самом деле принадлежало это платье, в такие платья из мулян-цин раньше переодевались все. Кто бы мог подумать, что в нём может быть яд? Если бы знали, давно бы запретили, почему тогда его вообще позволили надеть на внутренний пир?..

Она рыдала жалобно, несчастно, слёзы лились нескончаемо, и казалось, весь облик её вопрошал о несправедливости. Сыту Лин покраснел до корней волос и заметно растерялся.

Он обнаружил, что сок, впитавшийся в ткань из листьев мулян-цина, вступает в реакцию с древесными грибами мусюй. Из этих грибов обычно готовили целебный отвар, который очень любил ван Пин. В результате этой реакции образуется сильнодействующий яд. Он просто хотел разобраться в этом вопросе, но не ожидал, что это приведёт к проблемам с Мин И.

С той самой встречи у вана Гуна Сыту Лин считал Мин И необыкновенной девушкой. Она обладала юань, но никогда не кичилась этим, использовала силу лишь ради самозащиты. Более того — все заслуги тогда отдала ему, а потому он удостоился похвалы от самого Цзи Боцзая.

Возможно, для Цзи Боцзая те слова не значили ничего особенного, были брошены между делом. Но для Сыту Лина эта похвала стала путеводной звездой — она и помогла ему позже поступить в судебное ведомство. Он был ей искренне благодарен. И никогда, ни на миг не думал по-настоящему обвинять сестру Мин или господина Цзи. Просто Чжантай указала на Мин И, и ему пришлось прийти лично, чтобы прояснить всё.

Кто бы мог подумать, что его искренность только навредит, да ещё и так напугает сестру Мин…

Сыту Лин долго стоял в замешательстве, прежде чем скомандовал тётушке Сюнь:

— Поддержите сестру Мин, помогите ей.

Он поднял глаза, в которых блестели слёзы:

— Я не это имел в виду… — голос его дрогнул. — Смерть вана Пина, скорее всего, и правда — случайность. Но, как бы там ни было, всё нужно разложить по полочкам, только тогда можно будет донести о случившемся наверх. Сейчас ваши слова, сестра Мин, не совпадают с тем, что говорят Жун Синь и Чжантай, я…

Он стиснул губы, изо всех сил сдерживая слёзы, опустил глаза. Пальцы неловко теребили край рукава. Вся его поза — взъерошенного и сбитого с толку юноши — была такой трогательной, что у Мин И невольно защемило сердце от угрызений совести.

Ну и, взрослая женщина, что ж я делаю… дразню, пугаю мальчишку, — с запоздалым стыдом подумала Мин И.

Слегка усмехнувшись себе под нос, она вытерла последние слёзы и мягко сказала:

— Молодой господин, прошу понять. Если это дело дойдёт до огласки, боюсь, господин Цзи просто выгонит меня со двора.

— Это… — Сыту Лин замялся.

— Платье ведь точно не моё. И к господину Цзи оно отношения не имеет. Коли нет точных улик, не мог бы молодой господин… проявить милость и отпустить меня с миром?

Сыту Лину стало тяжело на душе. Но он понимал: Сестра Мин и правда попала в трудное положение. Хотела помочь подруге, а в итоге оказалась замешанной в дело о смерти, к которому не имела ни малейшего отношения. Если говорить о невиновности — то больше всех невиновна была именно она.

После долгой тишины Сыту Лин наконец выдохнул:

— На сегодня хватит. У вас и так несчастье в доме, Сестра Мин… вам лучше сейчас успокоиться и прийти в себя.

Мин И кивнула, а потом тихо, слабо спросила:

— А с Чжантай… в судебном ведомтсве всё ли в порядке?

И после всего она всё ещё о ней беспокоится? — Сыту Лин слегка нахмурился.

— Она… не знаю, что именно с ней произошло, — медленно ответил он. — Но ведёт себя нестабильно. В зале ожидания кричит, беснуется, а сегодня даже попыталась удариться животом о край стола…

Мин И побледнела, вскинулась:

— Могу ли я… навестить её?

По правилам, свидетели не должны были видеться между собой до окончания разбирательства — чтобы избежать сговора. Но Сыту Лин ясно видел: она не собиралась уговаривать Чжантай, просто волновалась за неё.

Немного подумав, он всё же кивнул:

— Через пару дней.

— Благодарю, молодой господин, — Мин И почтительно опустилась на колени, искренне поклонившись.

Сыту Лин больше не задерживался. Лишь велел слугам вынести из дома обугленные, почерневшие после пожара сундуки.

Не Сю стоял рядом, с тревогой наблюдая за происходящим. Ему не нравилось это. Он уже хотел было вмешаться, но Мин И чуть заметным движением приподняла руку и остановила его.

— Госпожа? — встревоженно позвал он.

— Я всё сожгла, — спокойно произнесла Мин И. — В этих сундуках не было тканей, подаренных ваном Гуном. Они просто хотели запугать вас, сыграть на показ.

Не Сю опешил.

Солнце клонилось к закату, ветер разгонял сизый дым над обугленными развалинами. Мин И стояла в сумерках, опустив голову, задумчиво молчала. Слёзы исчезли, с её лица исчезла и прежняя хрупкость. Больше она не выглядела, как слабая ива под ветром — теперь в ней чувствовалась твёрдость гибкого молодого бамбука, не поддающегося буре. В глазах, похожих на глаза феникса, отражался мерцающий свет уходящего дня.

И тут до Не Сю внезапно дошло — почему в последнее время его господин изменился, почему перестал бывать у легкомысленных девушек, перестал предаваться пустым увлечениям.

Когда опустилась ночь, тётушка Сюнь специально подошла к Мин И и сказала:

— Сегодня не стоит ждать господина. Он не вернётся.

Мин И кивнула. Но всё же, как и всегда, аккуратно уложила волосы, привела себя в порядок — и направилась к повороту дороги.

Тётушка Сюнь нахмурилась всё глубже:

— Зачем вы так, девочка?

Днём стояла лёгкая жара, но с закатом уже подул прохладный ветер. При её слабом здоровье простоять на ногах ночь — чистое мучение.

Мин И не обернулась:

— Таков был приказ господина. Прошу, тётушка, соберите побольше людей. Пусть будет на что посмотреть.

Глава 34. Некоторые перемены

Тётушка Сюнь так и не поняла: в чём толк устраивать всё это «зрелище»? Что тут может быть хорошего? Только даст людям повод судачить, будто Мин И впала в немилость.

Но Мин И на своём настаивала. С особым тщанием убрала волосы, переоделась — и отправилась к повороту, как делала это всегда.

Сегодня в поместье вспыхнул пожар, и без того хватало шепота и пересудов. А тут ещё у дороги — красавица, словно спустившаяся с небес, стоит одна-одинёшенька, как из картины сошедшая. Проходящий мимо народ останавливался, перешёптывался, не сдерживая любопытства.

— Кто это?

— Кажется, любимая наложница господина Цзи…, наверное, из-за пожара ей теперь предстоит отвечать. Вот и вышла ждать, чтобы попросить прощения.

— Жалко… Если уж в доме есть дочь, то лучше бы уж совсем не становиться ничьей наложницей.

Говорили, сочувствовали — но всё равно не могли оторвать от неё глаз.

Красавица — как нефрит, как снег. Стоит вся такая чистая, прелестная, ждёт, будто вся надежда её держится на том, что кто-то вернётся. С таким лицом, с такой стойкостью… разве можно не вернуться?

…а вот Цзи Боцзай — мог. Он не вернулся.

Он стоял на балконе павильона Хуа Мань Лоу, где под самой крышей мерцали подвешенные золотые фонари, и, держась за руку хуакуй[1], с усмешкой бросал пригоршни бэйби вниз.

Золотисто-жёлтые свадебные монетки, перевязанные тонкой алой нитью, даруемые в честь радости красавицы хуакуй.