– Но я всё равно взял своё, – в темноте оскаленные зубы Грува блеснули, как полированный металл.
Как нечто, зажатое в его руке.
Монета, золотая десятка. У Сенно по спине пробежал холодок. Что-то было не так! Нет, Груву не позволили ограбить ведьму. Ему словно позволяли делать вообще всё, что он хочет. Зачем? В голову пришла только та старая присказка: «первый прощается, второй не замечается, третий не считается». Может, потому простили три греха – оскорбление, глупость и воровство?
– Придурок, – повторил он в очередной раз. – Во что ты нас втравил?
– Ни во что! До утра не заметит. А утром… она же пообещала тебе крылья для копыт. Вот и удерём.
– Удрать от ведьмы с помощью её же подарка? – хмыкнул Сенно. – Забудь. Ничего она мне не дала.
– А ещё меня называешь придурком, – зло сказал Грув. – Столько пахали, ещё и заплатили ей – чтоб уйти ни с чем?
Он мог возмущаться ещё долго, но снова полез в сумку, достал старый, грязный, давно закаменевший сухарь и начал грызть жадно, как голодный зверь.
Сенно думал, что сказать ведьме, когда она придёт за своим, и как объяснить, что он не хотел доводить до такого. Думал, что ещё он может ей предложить, и как теперь извиняться. А хотя, почему он должен извиняться, если виноват Грув?
И надо ли, если Груву всё прощают?
– Расскажи, – попросил вдруг охранник. – Ты же ездил тут с другими, до меня. Тоже вот это всё?.. – Грув неопределённо махнул рукой на заросли, странно тихие. Даже в темноте они были словно налиты неестественным мягким полусветом, который не увидеть глазами, но который слепит, если долго смотреть.
– Нормально ездил, – Сенно вдруг понял, что совсем этого не помнит. Удивился. Память всегда была хорошей – без этого в его деле никак.
А потом в голове защёлкали счёты. Если он уже ездил тут, до Грува, этот раз точно не третий. Значит, он должен был встретить ведьму давным-давно.
– Как звали твоего тогдашнего охранника? – Грув отвлёк его от попыток вспомнить.
– Торм… Кажется, Торм. Лет пять с ним ездили.
– А до него кто и сколько?
– До него… – Сенно задумался. В памяти всплывали имена и частично лица – бородатая морда, нежные как у девицы щёки… Похоже, один из охранников был совсем мальчишкой, и зачем брать такого?.. – Нунтах по прозвищу Медведь и Ло инн-Отри.
– Пни-Отри… Южанин. Горазд же ты охранников менять. И что с ними всеми стало? Хотя не отвечай, сам догадаюсь. Бросил на съедение ведьме, как меня.
Сенно онемел от такой наглости. С губ почти слетело: «ты же сам захотел остаться!» Но вместо этого он прорычал:
– Торма разбойнички на тракте завалили! – и добавил, даже не думая: – Нунтах женился на принцессе… А инн-Отри укусил оборотень и потом прибила королевская стража.
Грув уставился на него.
– Это больше на байки похоже, чем на правду. Обо мне так же будешь рассказывать?
– Просто не надо быть идиотом! – Сенно, наконец высказал, что думал. Почему-то легче от этого не стало. – Ещё скажи, что мало тебя ценю, что работа тяжёлая. Я сам был охранником! В моё время и разбойники были не как нынешние… один Шаграз Ухорез чего стоил! Мой хозяин, чтоб ему сдохнуть четыре раза, с ним за проезд по тракту моим ухом расплатился!..
– Шаграз Ухорез? – повторил Грув. – Да это же было лет сто назад! А у тебя оба уха на месте! Врёшь ты всё!.. Или не врёшь…
Сенно молчал. Он отчётливо помнил жуткую боль, кровь, которая никак не останавливалась, злое и испуганное лицо хозяина обоза, когда раненый охранник… Но сразу за этим память снова отказала, и торговец испытал облегчение. Скорее всего, просто перепутал. Да и Ухорез был не один – парочка лиходеев взяла себе известное имя, желая внушать страх.
Но одно имя потянуло за собой другие. Хозяина звали Мунрак, а ещё кого-то именовали Той, Баграт и Маррихий… Кажется, тоже охранников обоза. Один вроде бы брал плату только серебром. У другого была привычка звать нанимателя «хозяина». «Нет, хозяина, тут лошади не пройдут» или «А не свернуть ли нам, хозяина, на запад?». Это жутко бесило.
Что-то ударило в лоб. Сенно выдернуло из воспоминаний. Грув смотрел диким взглядом, а на траве у ног торговца валялся сухарь, которым ему, похоже, только что и засветили.
– С ума сошёл? – спросил Сенно, пытаясь понять выражение лица охранника. Страх немного оживил желтушно-костлявую рожу. И отражалось там что-то ещё.
– Я нет, а ты?
Грув вдруг рванул с места к нему, заставив нелепо, сидя, попятиться, проехав задом по кочке, а потом так же быстро-отскочил – уже с арбалетом Сенно. Выставил его перед собой. Стрела остро, серебристо блестела.
– Башку поверни.
– Что? – не понял торговец.
– Что слышал. Поверни башку! Левым ухом ко мне.
Сенно повернул. Услышал, как выдохнул охранник – вроде бы с облегчением.
– Фух. Показалось.
Торговец снова посмотрел на него. Опустил взгляд на оружие. Уточнил насколько мог миролюбиво:
– Что тебе показалось?
– Что у тебя и правда нет уха. – Грув отложил арбалет в траву.
– После ведьмы чего только ни покажется…
– Я думаю, ведьма тут ни при чём. Это с тобой что-то не так.
– Заткнись! – рявкнул Сенно.
Лоб болел, но ещё хуже было внутри, в голове, где ворочалось колючее и неудобное. «С тобой что-то не так». Лучше бы снова «хозяина», или встретить Ухореза, или платить втридорога злому трезвому стражнику… Или даже «плохой день» у ведьмы…
Ночь стала тёмной, как первородный мрак. Зато внутри посветлело. Даже слишком. Воспоминания… Всё, ворочавшееся в голове, неудобное, встало перед ним в полный рост.
Нет, это ведьма, облитая лунным светом, стояла перед ним. Она всё ещё выглядела юной, но серьёзность делала лицо взрослее. И хотя Сенно догадывался… нет, точно знал, зачем она пришла, но когда смотрел на неё, испытывал облегчение.
Не вспоминать. Не думать. Ведь можно же говорить какие-то простые слова, не думая?
– Госпожа, прости. Мы вернём тебе твою монету…
– Мы? – перебила она. – Ты ничего не брал и потому ничего не должен. Но должна я. Ты всё ещё хочешь получить крылья для ног коней?
– Хотеть-то хочу… только разве теперь мне светит? Ты же обижена.
– Нельзя обидеть ведьму, – сказала она. Сенно почему-то не видел за девчонкой Грува, словно тот съёжился, сжался. – Но может обидеться сила, которой она служит.
Волной, ударив по глазам, пробежала по миру яркость. Трава светилась в темноте пронзительно зелёным. Злые звёзды смотрели с неба, будто красные глаза чудовищ. В следующий миг всё погасло. Яркость осталась только в траве – спинами мелькавших тут и там кошек. Их было без счёта. Если ведьма не приносит хвостатых в жертву, тогда что?..
– Когда берёшь, не отдавая, мир сам взимает плату. Например, через меня. Для этого и нужны ведьмы.
– Понимаю, госпожа, – сказал Сенно. Перед глазами встал измученный Грув.
И не только он. Ещё трое или четверо поддались искушению… Но не мальчишка-южанин, нет. Хотя и его ждала та же судьба, что и остальных.
– Хорошо, что понимаешь, – сказала ведьма. – Ты честно работал и не пытался «взять своё». Поэтому ничего не должен силе. А вот твой товарищ попытался. Брать – тоже работа, на которую ему не хватило воли. – Она улыбнулась с сочувствием. – И всё же он ещё на многое годен.
Ведьма приблизилась, заслонив собой луну, небо, мир.
– Оставь его мне. За это я дам крылья копытам твоих коней, а тебе самому подарю покой.
– Отдать тебе… в жертву? – Сухие губы едва слушались, хотя всё внутри кричало: «Да, да!» И не приходило в голову спросить, при чём тут вообще покой.
– Или в работники. Или в рабы. Или в мужья. Или на корм моим кошкам, – улыбнулась она. – Всё честно. Ты отдаёшь мне каждого третьего человека и три последние года тебе не засчитывается. Исчезают из памяти и из жизни. Все события, все раны.
Память… Сенно вдруг почувствовал себя очень старым. Дело было не в вине перед теми, кого он отдал ведьме за последние пятьдесят или даже сто лет. Или не только в ней, а во всём сразу. Во всех семьях, которые он создавал и забывал – и они забывали его. В деловых связях, которые надо было строить заново каждый раз, поэтому он так и не стал богатым, только сводил концы с концами. В совершённых ошибках, в желании получить многое так, чтобы за это заплатил кто-то другой, в правоте Грува – «некоторые согласны сидеть в клетке, только бы их кормили». Забывать и превращать в ничто, в пустоту прожитые годы – таким было искушение. Он не знал, какое по счёту. А покой – он был искушением всегда.
