Согласно сердце? Я словами

Жестокими тебя сразил;

Но у меня ли станет сил

Тебя проклясть?» — Все каплют слезы,

Да уж на щечках снова розы:

Страшливой нежности полна,

Его лобзает грудь она,

Лобзает и плечо и руки.

Сдавалось, минул срок раз луки,

Сдавалось, с долгого пути,

С опасного, в свой дом придти

Ему судило провиденье...

И вот, окончив поученье,

«Дочь, — он сказал, — благодаренье,

Хвала небесному отцу! —

Нет, не к могиле, а к венцу

Готовься!» — Что же? грудь трепещет?

В очах перун восторга блещет?

Пирует сердце? — Нет? — Ужель?

Достигнута желаний цель,

Мета надежды дерзновенной:

Так может ли в груди блаженной

Еще остаться тайный стон?

О чем теперь, скажите, он?

Падет ли с моря к корню леса

На берег влажная завеса,

Пусть белым паром дол заткан,

Все ж лес чернеет сквозь туман.

Так и родитель сквозь обман,

Сквозь кров блестящий, но прозрачный

Ее улыбки тучи мрачной

Не мог не видеть; да не вник

В вину ее тоски старик.

Он рад, он мыслит: «Буря страсти

У ней не отнимает власти

Столь редкой, трудной над собой.

Прощаясь с скромной нищетой,

Жалеет... Право! — не без боли

Плетется нить высокой доли».

Уже осенний день потух;

О счастии соседа слух

Разнесся по всему селенью, —

И поднялись: кто по влеченью

Души, приемлющей и впрямь

Участие, что вот к друзьям

Сошла благих небес щедрота;

Но боле нудит их забота

Снискать благоволенье той,

Которой суждено судьбой

Супругой быть их властелина;

Иных же ест, грызет кручина:

«Нам — ничего, все для других!» —

Так громко ропщет сердце их,

Да тем бегут они скорее:

«О добром дяде Елисее,

О милой Ксении с хвалой,

Перед другими, меж собой,

Ведь мы всегда же поминали!

Теперь — минули их печали;

Отныне злая клевета —

Мы ради! — заградит уста...

А странно: темных и убогих,

Их бог возвысил: на немногих,

Что, и кажись, не хуже их,

Он льет поток даров таких!» —

Вот как дорогою толкуют;

Но в дом вошли и — торжествуют;

Невольно скажешь: «Слух судьбы

Внял воплю давней их мольбы!»

Все поздравляют. Рой мечтаний

Пред девой пляшет; нет страданий:

Восторгом смыты, снесены;

Не спит она, а видит сны:

В златых чертогах Ярослава

Гуляют мысли; блеск и слава

И радости за ней текут...

Любовь? — ах! до любви ли тут?

Средь вихря шумной, пестрой бури

Забыт Ермил, забыт — и Юрий.

Давно сошла на землю ночь,

Как провели отец и дочь

Друзей, соседей и соседок,

И вот остались напоследок

В своих родных стенах одни;

Вот разлучились и они.

Но со всего, что испытали

В сей день блаженства и печали,

В сей день и страха и надежд, —

Впервые их беспечных вежд

Чуждался верный посетитель

Укромных хижин, усладитель

Дневного горя и работ —

Безмолвный, мирный ангел тот,

Кого нередко все усилья

Детей роскошных изобилья

Усталой, жаждущей душой

Вотще зовут средь тьмы ночной.

Припав к земле пред ликом спаса,

Молился до златого часа

Зари неранней Елисей:

«Пошли, Христе! все блага ей! —

Он повторял в тиши священной. —

А паче кроткий дух смиренный

И сердца чистого покой».

Слеза катилась за слезой

И вздох за вздохом к богу силы

Взносился, словно огнекрилый

Господень ревностный посол,

Что, совершив его глагол,

Вспять, в рай парит, покинув дол.

И вот белеет край востока,

Мелькнул по зеркалу потока,

Взбежал на выси первый свет;

Луг только тьмой еще одет.

Дотоле, верой укрепленный,