Приветам друга отвечать;

Потом уж стала убегать

С ним радостной когда-то встречи...

Меж тем пошли людские речи:

Насмешливый, ревнивый глаз

За ней, за Юрием не раз

Следил тайком. Доходят слухи

И до отца; сошлись старухи

И говорят ему: «Сосед!

Ты нынче стар и дряхл и сед,

И плохо видишь; мы не скажем

Дурного слова, лишь укажем

На сокола. — Сокол богат,

Хорош, пригож и тороват;

Да только пташечке ничтожной,

Неопытной, неосторожной,

Водиться худо с соколом».

Такие вести словно гром

Отца сразили: он трепещет,

Слеза в седых ресницах блещет,

Лицо рукой закрыл старик

И белой головой поник;

Встает, и всем поклон смиренный,

И вышел, скорбный и смущенный.

А в эту пору у окна,

В мечтания погружена,

Сидела Ксения; рукою,

Подобной снегу белизною,

Головку, светик, подперла;

С ее прекрасного чела

Волнами кудри золотые

Лились на перси молодые;

Глядели очи голубые

(Сдавалось так) не без тоски

На бег излучистой реки,

И ножкой душенька небрежной,

Разутой, розовой и нежной

Домашнего трепала пса...

(Людей недобрых пес гроза,

Зверей лесных противник смелый;

Сама она рукою белой

Привыкла верного кормить.)

Отец вошел и прервал нить

Ее раздумия немого;

И встала девица, родного

Встречает с лаской, как всегда,

Но он для знаменья креста,

Чтобы ей дать благословенье,

Руки не поднял: выраженье

Его лица являет гнев;

Он отступил и, посмотрев

На Ксению суровым взором,

Ей молвил с горестным укором:

«Ужель еще ты дочь моя?

Молчи! молчи... Тобою я

Забавой, притчей стал соседства...

Зачем мне до такого бедства

Дожить судил господь мой бог?

Сломил моей гордыни рог,

Меня унизил вседержитель!

Так! ныне грешный твой родитель

Достиг семидесяти лет,

А говорит: почто на свет

Взираю скорбными очами?

Я плакал над пятью сынами,

Рыдал над матерью твоей,

Да не роптал: душе моей

Ты заменяла их; тобою

Я жил, дышал тобой одною...

И что ж? — увы мне! — сводишь ты

В жилище вечной темноты

Главу мою седую с срамом!

Ты клятву вспомни, что над Хамом

Изрек разгневанный отец:

Той тяжкой клятве внял творец,

Он ухо и к моей преклонит».

Как затрепещет, как застонет,

Как зарыдает тут старик!

Страдальца ужас вдруг проник,

Когда себе представил ясно,

Что вымолвил. — Дрожа, безгласно,

Как смерть бледна, стояла дочь;

Вдруг очи ей покрыла ночь:

Добыча страха и страданья,

Она упала без дыханья.

«Дитя мое! дитя мое!» —

Старик завопил и ее

С помоста поднял; но, лишь снова

Глаза открыла, ей ни слова

Не говоря, снимает он

С гвоздя свой лучший балахон,

Надел — и кушаком камчатым

Опоясал и, с сердцем, сжатым

Стыдом, кручиной и тоской,

Выходит на берег крутой,

Отколе терем возвышенный,

Дубовым тыном окруженный,

Глядится в светлую Тверцу.

«Как знать? он старику отцу

И явит, может, состраданье

И не предаст на поруганье

Того, кто низок и убог,

Но за кого заступник — бог!» —

Подумал старец огорченный

И входит в терем возвышенный.

Младой боярин Юрий там

Дает богатый пир друзьям:

Их много за столом накрытым,

Сидят — и за обедом сытым

Похваливают мед его;

И речь зашла про сватовство,

И с смехом молвил Глеб дебелый,

Лихой наездник, ратник смелый,

Но жесткий, как его булат:

«Послушай, Юрий! в битве хват,

А что в любви — ты трусоват;

Вот мешкать! — Пусть другого, брат,