Был славен дочерью своей

Простой церковник Елисей,

И — только. В хижине убогой

С заботой нежною, но строгой

Он милое дитя свое

Взрастил, в<з>лелеял — для нее

Дышал и жил. — Он не порочил

Богатых, знатных, только прочил

Ее за ровню жениха,

И пуще всякого греха

Старик разумный и смиренный

Боялся спеси ослепленной.

А дочь? — Она, моя душа,

Добра, невинна, хороша,

Да дело девичье: с уборов

Не отвратит, наморщась, взоров,

И любо ей в кругу подруг

Завесть беседу про жемчуг,

Про шелк, про ткани дорогие,

В каких красотки городские

В храмовый праздник и в Семик

В село приходят, чтобы лик

Почтить угодника святого

Или с пригорка лугового

Взглянуть на сельский хоровод.

Их, чванных, сравнивал народ

С малюткой дяди Елисея

И, барышень хулить не смея,

Все ж находил, что и при них

Она не посрамит своих,

Что ей казаться в люди можно;

А молодежь неосторожно

Подчас и прямо молвит: «Нет!

Цветет она, как маков цвет...

Те, правда, чопорны, жеманны,

Дородны, белы и румяны,

Да что в них?» — Боле всех хвалил

Малютку молодой Ермил;

Всех чаще резвую ловил

Над речкой под вечер в горелках;

Всех чаще был на посиделках,

Где знал, что будет; а речей

Людских послушать: мил и ей

Молодчик статный, чернобровый.

Но вот приехал барин новый:

Ее увидел средь подруг

И — вздрогнул, очарован вдруг,

И на щеках его прекрасных

Вспылал огонь, и взоров ясных

Уж свесть с нее не в силах он;

Не в снедь и снедь, и сон не в сон!

Он для девицы светлоокой

Забыл все в мире: сан высокий,

И двор, и город, и войну,

И милость князя, и — княжну.

А ведь княжну обворожила

Неодолимой страсти сила

И молодечество его.

Болтают: «Будет торжество!

Увидим стол и столованье,

Поднимут пир и пированье,

В Твери польется мед рекой:

Быть Ольге Юрия женой».

И лести ж не было опасной

В улыбке светлой и согласной,

С какой смотрел князь Ярослав,

Княжну-сестру врасплох поймав,

Когда, бывало, в грусти сладкой

Она на Юрия украдкой

Глядит — и вдруг уйдет, горя

Живым румянцем, как заря.

Тогда и Юрий умиленный

Еще берег, как дар бесценный,

Все знаки, что к нему княжна

И благосклонна и нежна.

Супругом быть такой супруги

Ему казалось за заслуги

Наградой выше всех заслуг...

И что же? все забыто вдруг:

Он ныне увлечен судьбою,

Он дышит Ксенией одною;

Ему награда стала в казнь,

Надежда — в ужас и боязнь.

Что будет с ними? ведь Ермила,

Кажись, малютка полюбила,

Ему дала в любви обет,

Не на словах конечно, — нет!

А вздохом девственным и скромным,

А взором влажным, взором томным,

Тем взором, языком страстей,

Что самых страстных слов сильней...

И ей ли быть теперь неверной?

Его ли горести безмерной,

Тщеславьем грешным прельщена,

Отчаянью предаст она?

Кто без весла и без кормила,

Без путеводного светила

В открытый выйдет океан,

Хотя б и не парил туман

По лживой, зеркальной равнине,

И ветер по немой пучине

Не мчался, самая лазурь

Не предвещала гроз и бурь, —

Но пусть же ждет от злобы моря

Смельчак несчастный бед и горя;

И пусть и тот страданий ждет,

Кто слепо сердце отдает

Красавице, которой взгляды

С восторгом смотрят на наряды,

На блеск и мишуру. — «Дитя!»

И точно! а резвясь, шутя,

Играючи, дитя погубит

Того безумца, кто полюбит

Не в шутку, пламенно ее,

Кто посвятит ей бытие.

Вот так-то и она сначала

Не с прежней тихой лаской стала