Сплошь все портреты Нидерландской школы!

И быть поэтом хочешь? — Где ж глаголы,

Падущие из вещих уст певца,

Как меч небесный, как перун, — в сердца?

Ребенок плакса, да негодный нищий —

Чудесные предметы! — сколько пищи

Воображенью! — Стало, без ходуль

Уж ни на шаг? детей ли, нищету ль

Уж ни в какую не вмещать картину?

Но часто пьет и горе и кручину

И кормится страданьем целый век

Отчизны честь, великий человек...

Чернят живого, ненавидят, гонят,

Терзают, мучат; умер — и хоронят

Его по-царски; все враги в друзей

Мгновенно превратились; мавзолей

Над ним возносят, — очень бесполезный;

О нем скорбят и тужат в песни слезной

И ставят всем дела его в пример.

Питался подаянием Гомер,

Слепой бродяга, а ему потомство

Воздвигло храмы... Лесть и вероломство

И зависть Фокиона извели:

«Он украшенье греческой земли!» —

Потом убийцы восклицали сами.

Так было в древности. А между нами?

Что говорит Сади (не помню где)

Об оной глупой, пышной бороде,

О бороде безумца Фараона?

«Стоял пророк бессмертного закона,

Избранник божий, дивный Моисей,

Потупив взор, в смирении пред ней;

Она же величалась пред пророком».

Пред подлостью, безумьем и пороком

Ужели не случается подчас

Стоять так точно гению у нас?

Велики, славны Минин и Державин.

Но рядовой Державин был ли славен,

И был ли Минин, мещанин, мясник,

На родине чиновен и велик?

Вы скажете: «Тогда еще и славы

Им рано было требовать!» — Вы правы;

Однако согласитеся со мной:

Все можно с помянутой бородой

Сравнить глупцов, которые пред ними

Гордилися и связями своими,

И деньгами. — Любезные друзья,

Взгляну ли на толпу народа я,

А на детей особенно, невольно

Во мне родится нечто, что довольно

Похоже на почтенье. — Слова нет:

И дети большей частью пустоцвет;

Но все же цвет, и цвет, скажу, прелестный

Когда ж помыслишь: будущий, безвестны»

Тут резвится Платон или Шекспир,

Один из тех, быть может, коих мир

Считает неба мощными послами;

Быть может, этот, с черными глазами

И поступью отважной, удивит

Вселенную, в годину скорби щит

Отечества, грядущий наш Суворов, —

Тогда... Но нитью наших разговоров

Мы чуть ли не домой приведены?

Простите ж, и да будут ваши сны,

Как дети, так беспечны и прекрасны,

Как души их, так сладостны и ясны!

РАЗГОВОР ТРЕТИЙ

«Нет дома наших, — на ухо шепнул

Мизинец мне, — их взял под караул

Почтенный Оп и удержал к обеду». —

Нам все равно: к нему мы, к их соседу

Отправимся. И кстати! право, мне

Уж стало совестно так в тишине,

Подобно духу, гостю из могилы,

Под покровительством волшебной силы

Подкрадываться к ним. К тому ж они

Вам менее наскучат не одни.

Мы, впрочем, шапку все ж возьмем с собою...

«Возьми, пожалуй! — тут с усмешкой злою

Мне говорит сердитый журналист, —

За бред твой ты заслуживаешь свист, —

Ведь шапка-то одна; а вас же много». —

Ученый физик судит очень строго;

Но вот ответ мой: «Шапочка моя

Сестрица электризму; нам, друзья,

Составить только цепь руками стоит,

И пусть она и одного прикроет,

А все равно незримы будем мы». —

Не слишком же догадливы умы

Издателей Риторик и Пиитик!

Напишешь: и — тебя ругает критик,

Зачем над и нет точки. Мы пешком

Пойдем сегодня: гения с ковром

Не для чего трудить. За пирогом

Словечко уронить случилось Саше

Про повесть мужа. Тут собранье наше,

А именно: сам Яков Карлыч Оп,

Супруга, дочь и Власий-протопоп,

Которого евангельское сердце

Любило брата даже в иноверце,

Который к ним с каких-то похорон

Заехал, — все они, со всех сторон

К рассказчику: «Рассказывай» — и только!

Отказом огорчишь их, а нисколько

Их огорчить мой витязь не хотел.

Он благороден, щекотлив и смел,

Да здесь у места было снисхожденье: