Не отступил от слова своего

Философ, в правилах неколебимый:

Узнал поручик, им руководимый,

В столице каждый темный уголок,

Узнал окрестность: Красный кабачок,

Гутуев, Три Руки; не без познаний

И подвигов, не без воспоминаний

О битвах, в коих кий служил копьем,

Он воротился; да в кругу своем

Теперь и он сказать словечко может

Про Петербург! — Но что его тревожит?

О чем задумался? — Что значит стон,

С каким чубук поставил в угол он?

Вошел его Иван, а за Иваном

Ямщик. «Зачем вы?» — «А за чемоданом

Егора Львовича». — «Повремени».

И стали среди комнаты они;

В другую вышел барин с аудитором.

Тут важным занялись переговором,

Шептались. Возвратяся, казначей

Сказал мне: «Фрол Михеич Чудодей,

Мой друг давнишний, человек почтенный

(Тут аудитор потупил взор смиренный),

За благонравье полюбил тебя.

Ты будешь у него, как у себя...»

— «То есть, пока не выйдет разрешенье, —

Тот перебил, — на ваше помещенье

В кадетский корпус: просьба подана,

Или по крайней мере мной она

Немедленно подастся». — «Сам ты, милый —

Так вновь поручик начал, — видишь: силой

Здесь не возьмешь; не глуп ты, хоть и мал.

А хлопотать, кажись, я хлопотал,

И дома быть случалось мне не много».

Тут усмехнулся аудитор, но строго

Зато взглянул поручик на него

И продолжал: «Егорушка, всего

Не сделаешь на свете по желанью;

Но ты свидетель моему старанью,

Ты, знаю, лихом не помянешь нас...

Я маменьке поклон свезу от вас.

Прощай, любезнейший!» — От удивленья

Без языка, без мыслей, без движенья

Поручика глазами мерил я;

Поцеловались между тем друзья:

Наш сел с Орлом в повозку и с Иваном,

И был таков! Меня же с чемоданом

В свое храненье принял Чудодей.

Саша Бедняжка!

Муж В доме матери моей

Не слишком были велики покои,

Но все красивы: утварь и обои

В них заказал покойный мой отец.

Андрей сказал мне, что и образец

Сам он нарисовал, сам за работой

Смотрел и этой нежною заботой

Он счастлив был, когда был женихом.

«Кто барина бы назвал стариком

В то время? — восклицал седой дворецкий. —

И прежний вид воскреснул молодецкий,

И вспыхнул прежний блеск в его глазах,

Тот блеск, который был злодеям страх,

А в подчиненных проливал отвагу.

Жениться и с полком прорваться в Прагу,

Конечно, разница, да дело в том:

Покойник был и храбрым женихом,

И храбрым воином в пылу сраженья».

Прав был Андрей, а молвил, без сомненья,

Совсем не то, что думал.

Саша Отступленья!

Муж Не дальные. — В родительском дому,

Скажу короче, взору моему

Все представлялось в благородном, стройном,

Изящном виде; в скудном, все ж пристойном

Был домик, где в столице на постой

Расположился казначей со мной.

Но то, что называл своей квартерой

Мой новый ментор, аудитор, пещерой,

Конюшней, хлевом назвал бы иной.

Мы взобрались по лестнице крутой

В его жилище: там и смрад, и холод,

И беспорядок, и разврат, и голод,

Казалось, обитали с давних пор.

Сухие корки хлеба, грязь и сор,

В бутылке свечка и бутыль другая,

Огромная, с настойкой, черновая

Какая-то бумага под столом,

Стул, опрокинутый перед окном,

В углу кровать о трех ногах, которой

Сундук служил четвертою опорой,

А на полу запачканный кафтан,

Чернильница и склеенный стакан.

Все это под завесой мглы и пыли:

Вот чем приведены в смущенье были

Глаза мои, когда мне Чудодей

Впервые дверь обители своей

С улыбкой отпер вежливой и сладкой.

«Где мне присесть в берлоге этой гадкой?

Неужто здесь мне жить?» — подумал я

И был готов заплакать. Мысль моя

Не скрылась от догадливого взора

Второго Диогена — аудитора,

И он мне первый преподал урок:

«Я беден — так! но бедность не порок».