И не знаток, а был стишков любитель

И толстую для них тетрадь завел.

Он, я, денщик и пудель их Орел

Уселись в старой дедушкиной брычке.

Не подарил (у дедушки в привычке

Дарить что не было), но, чтоб свое

Явить усердье, наш старик ее

За что купил, за то и продал дочке.

Простились, тронулись. При каждой кочке

Я охал; но смеялся ментор мой;

Я охать перестал. Тебе иной

Весь описал бы путь свой до столицы:

Поэт приплел бы к былям небылицы;

Смотрителей станцьонных юморист

На сцену вывел бы; статистик лист

Итогами наполнил бы. Но мне ли

Бороться с ними? — Скоро долетели

До Петербурга мы, — и ничего

Достойного вниманья твоего

Со мною не случилося дорогой.

Зато по истине, и самой строгой,

Вдруг закружилась голова моя,

Когда увидел напоследок я

Тот город величавый и огромный,

Перед которым наш Ж<итомир> скромный

Явился мене деревушки мне.

Не знал я: наяву ль или во сне

Смотрю на эти пышные громады?

По ним мои восторженные взгляды

Носились и терялись; мне дворцом

Едва ли не казался каждый дом,

Все улицы казались площадями,

Портные и сапожники князьями

И генералом каждый офицер.

Я рад, что не писатель; например:

Мой первый въезд мне не прошел бы даром,

Блеснуть умом и новизной и жаром

Тут непременно был бы должен я.

Но, к счастью, ты вся публика моя:

От вычур описательных уволишь.

Саша Охотно! и напомнить мне позволишь:

Быть может, остроумны и красны,

Да, признаюсь, не слишком мне нужны,

Не по нутру мне эти отступленья.

Муж Друг, не моя вина, а просвещенья

Всеобщего. — В Гомеров грубый век

Ребенком был и — глупым человек:

Ребенку нянюшка-Гомер без шуток,

Без едких выходок и прибауток

Рассказывает дело. — Но теперь,

Когда для всех раскрыта настежь дверь,

Ведущая в святыню умозрений,

Когда где только школа, там и гений,

Где клоб, там Аристарх или Лонгин,

Когда от слишком мудрого народу

Нигде нет места, нет нигде проходу, —

Теперь...

Саша Остриться авторы должны?

Да ты не автор.

Муж Все увлечены

Потоком общим: я — за авторами!

Однако только дай проститься с нами

Поручику, и мне не до острот,

Конечно, будет. — Бремя всех забот,

С моим определеньем неразлучных,

Он принял на себя; но своеручных

В том не дал обязательств; сверх того

Хлопот довольно было у него

И собственных, довольно и по службе, —

Итак, о том, что обещал по дружбе,

Где ж было вспомнить? — впрочем, и меня

Он вспомнил же. Последнего коня

Уж на дворе впрягали в брычку нашу:

Он собрался в обратный путь, и чашу

С ним разделял, прощаясь, аудитор...

Гость был ему приятель с давних пор,

Ученый муж, краса всем аудиторам,

Но отставной: в полку по наговорам

Не мог остаться умный сей юрист;

Злодеи, будто на руку не чист

И пьет запоем, на него всклепали;

И что же? — к сокрушенью и печали

Ж<итомир>ских шинкарок, приказали

Ему подать в отставку. Он, подав,

Твердил жидовкам: «Видите, я прав;

Меня не замарали в аттестате».

— «Полковник пожалеет об утрате

Дельца такого!» — молвили one,

Но вдруг не стало в нашей стороне

Питомца Вакха, Марса и Фемиды:

Фортуны легкомысленной обиды

Его не испугали; бодр и смел,

За нею он в Петрополь полетел, —

Вот почему с ним встретился случайно

Поручик мой и рад был чрезвычайно.

Не менее был и приятель рад;

Он думал так: «Мне настоящий клад

Судьбою послан в этом казначее!

Пока меня не выгонит по шее

(Ходить и в дождь и в слякоть мне не лень),

К нему являться стану каждый день.

Он малый глупый, добрый, не сердитый;

Но если бы и вздумал, даже битый

Решился я не покидать его».