Послушай: если б отложил ты вздор

И досказал мне начатую повесть!..

Муж Спасибо: вспомнила! Признаться, совесть

Тихонько шепчет мне, что и домой

Я, повести рассказчик и герой,

Затем единственно пришел поране;

Но только думал я в почтенном сане

И эпика и витязя: «Пускай

Сперва меня попросят!» — Впрочем, знай,

Был несколько похож я на поэта,

Который, автор нового сонета,

Войдет в собранье, детищем тягчим,

Вот сел с улыбкой... (Примечай за ним!)

Вдруг будто невзначай словцо уронит:

«Был занят я...» О модах речь; он клонит,

Но хитро, неприметно, разговор

К словесности, — виляет до тех пор,

Пока не спросишь: «Есть ли, друг сердечный,

У вас новинка?» — Что же? тут, беспечный,

Рассеянный, он пробормочет: «Нет;

А ежели б и было, — так, сонет

Или баллада, — пустяки, безделки!..

В них надлежащей нет еще отделки, —

Один эскиз, набросанный слегка.

Однако ж!» — И злодейская рука

Уже в кармане шарит.

Саша Эпизоды,

Мой друг, и даже лучшие, — уроды,

Когда некстати.

Муж Воздержусь от них.

С приютом дней младенческих моих

В своем рассказе я расстанусь вскоре:

Из пристани мой челн отвалит в море,

Из родины помчуся в град Петра.

«В кадетский корпус молодцу пора!» —

Так, на меня преравнодушно глядя,

Однажды объявил какой-то дядя,

Который прежде в дом наш не езжал.

«Помилуйте! ребенок слишком мал!» —

Сказала матушка, меня лаская.

Но вот прошла неделя и другая, —

И уступила матушка родне:

И вдруг дорогу объявили мне.

Самой ей ехать было невозможно:

Как тайну ни хранили осторожно,

Проговорился кто-то из людей,

И я узнал, что маменьке моей

Земляк-помещик предлагает руку,

Что потому она и на разлуку

Со мной решилась. Горько плакал я,

Скорбела детская душа моя

Недетской скорбью. Я молчал, но взоры

Ребенка выражали же укоры;

А иначе зачем бы на меня

Взглянуть было нельзя ей без огня

Румянца быстрого и без смущенья?

Сдавалось, что пощады и прощенья,

Раскаянья и горести полна,

У сына просит с робостью она.

Саша Несчастная! о ней почти жалею,

Но с кем же ты поехал?

Муж Казначею

Стоявшего в Ж<итомире> полка,

Поручику, который сдалека

В родстве с роднею нашею считался

И по делам в столицу отправлялся,

Ему, чужому, на руки отдать

Дитя свое уговорили мать,

Любившую меня, но молодую.

Она вдалась в доверенность слепую

Не стоившим доверенности.

Саша Да!

Но как, пускай была и молода,

Ей заповеди не понять священной,

Всем матерям понятной, непременной,

Вложимой богом в сердце, в душу, в кровь

Всех матерей? — Не годы, а любовь,

Не мудрость и не опытность, а чувство

Вдыхает в нас нехитрое искусство,

Однако недоступное уму:

Всем жертвовать дитяти своему.

Муж Поручик мой был, впрочем, славный малый:

Пехотный франт, развязный и удалый,

С размашкой и поднявши плечи, он

Умел отвесить барышням поклон;

«Я все сидел-с», — умел сказать с улыбкой,

Когда попросят сесть; жилет ошибкой,

Случалось, расстегнуть, но не затем,

Чтоб выказать, как уверяли, всем

Узорчатый платочек под жилетом.

Обласканный большим и малым светом

Ж<итомир>ским, любезен был, речист,

Играл в бостон, а иногда и в вист

С товарищами, даже в банк грошовый.

Майора-банкомета лоб суровый

За картами смутить его не мог;

Он полагал: «Владеет смелым бог!» —

«Атанде и плюэ!» — кричит, бывало.

И не робеет. — Этого все мало:

Бренчал и на гитаре молодец;

И должен же сказать я наконец,

Что он, хотя и сам не сочинитель