И на чердак воротится к мышам

И к одиноким, пасмурным мечтаньям.

Но, друг, предался я воспоминаньям,

А повесть главную забыл совсем.

Он продолжать хотел, но между тем

Раздался с громким кашлем голос звучный, —

И Яков Карлыч, наш знакомец тучный,

С любезной дочкою ввалился в дверь.

Здесь, братцы, делать нечего теперь:

В осаде держит нашего героя

Почтенный Оп и нам уже покоя

Не даст сегодня; Саше за визит

Он отплатить пришел и просидит

До полночи; газеты мы услышим,

Политику... Нет, лучше мы подышим,

Тихонько пробираяся домой,

Под вольной твердью, покровенной тьмой,

Прохладой сладостной и животворной!

Лазурь подернута завесой черной;

Но стройный, молчаливый сонм светил

Из-за нее окрестность осребрил;

Глядят на нас бесчисленные очи

Таинственной и необъятной ночи;

Меж искрами, которым нет числа,

Сияет, величава и светла,

Лампада божия, луна златая;

Вблизи, вдали, приветливо мерцая

И словно с звездами вступая в спор, —

Иные звезды... Сколько дум неясных!

Сдается мне, язык огней безгласных

Я слушаю; тот шепчет: «Бури нет

Здесь, где трепещет мой отрадный свет,

Здесь радость, и любовь, и мир душевный»;

Другой: «Мой блеск и тусклый и плачевный

Больного озаряет скорбный одр»;

А третий: Здесь, трудолюбив и бодр,

Питомец мудрости, любимец славы

Читает блага вечные уставы

И созерцает образ красоты,

Витающей там выше суеты».

Все под навесом мирового свода

Кругом умолкло: стихнул шум народа,

И шум дерев, и шум уснувших вод;

Лишь инде запоздалый пешеход

(По твоему, Жуковский, выраженью)

Идет, своей сопутствуемый тенью.

В такую ночь ужель не вспомню я

Вас, братья, юности моей друзья.

Плетнев! внимая песням музы нашей,

Твои пенаты нас за полной чашей

Любили видеть... Были ночи те

Подобны этой: в общей темноте,

Немой, глубокой, от тебя, приятель,

Как часто я, неопытный мечтатель,

По улицам, давно уснувшим, брел...

А дух мой там ширялся, как орел,

За оными блестящими мирами,

Летал за нерожденными летами

И силился сорвать завесу с них...

Но тщетно; радостей и снов моих

Судьба жалела: свяли б от дыханья

Тлетворного, убийственного знанья,

Как от сеймума бархат вешних трав.

Увы! унылый жребий свой узнав,

Я не сберег бы тишины сердечной,

Уже не мог бы и тогда, беспечный,

Играть с суровой жизнью. Будь хвала

Тебе, благая! в мрак ты облекла

Грядущее; посол твой — заблужденье

И мне же уделило наслажденье;

Пусть срок блаженства краток был и мал,

Но все ж и я в Аркадии живал.

РАЗГОВОР ВТОРОЙ

Сегодня обойдемся без введенья...

Прекрасный сын живого вображенья,

Мой Ариель! ковер твой самолет

В два мига нас в предместье унесет...

Вот мы уселись; обнялись руками,

Взвилися; а народ кипит под нами

И нас не замечает средь хлопот;

Иной и взглянет мельком, но и тот

Не удивится, искренно жалея

Изрезанной бумаги, скажет: «Змея

Опять пускают чьи-то шалуны»;

И мимо. — Между тем, привезены

В повозке чудной к самому порогу

Гусара нашего, мы понемногу

Спускаемся, спустились. Вот и в дом

Уже прокрались, как вчера, тайком,

И вот же насладимся на досуге

Тем, что насмешливый супруг супруге

Об их вчерашнем госте говорит:

Муж Сказать, что Яков Карлыч наш сердит;

Немилосердно бедных турок губит,

В самом Стамбуле режет их и рубит,

Пардона не дает им. — Право, жаль,

Что тяжело ему подняться в даль,

Что богатырь он слишком полновесный;

А то бы...

Саша Добрый человек и честный...

Муж Кто спорит? — да и тактик он чудесный,

Политик редкий!

Саша Друг ты мой, Егор!