Развалину одел, как ризой.

Все спало: ветер даже стих;

Лишь изредка чуть слышный шепот

Вливался в беспрерывный ропот,

В глухие стоны волн живых,

И только отзыв часовых

Впервые в сем раю Ирана

Из Русского носился стана;

И древний днями человек,

Вития старины священной,

Перстами по браде почтенной

Повел, чело подъял — и рек:

«Среди богатств земных несметных

Есть много жемчугов драгих,

Есть много камней самоцветных;

Но кто же уподобит их

Жемчужине неоцененной,

Которой за града вселенной,

За царства мира не хотел

Отдать халифу царь Цейлона?^[72]

Дубравный ли медведь не смел?

Не смел ли тигр, виновник стона,

Смятенья, вопля пастухов?

Но страшен тигру голос львов;

От взора льва медведь косматый,

Незапным ужасом объятый,

Спешит сокрыться в глушь лесов.

Цветов весенних много, други;

Но что они? рабы и слуги

Царицы всех земных цветов,

Улыбки радостного мира,

Роскошной розы Кашемира.

Не так ли точно? слышишь речь:

Громка, сдается, и умильна,

Как шумный водопад, обильна,

Разит и режет, словно меч;

Но если высших вдохновений

Чудесный, животворный гений

Издаст могущий свой глагол

И, вихрем яростным гонимый,

Как океан необозримый,

Покроет вышину и дол, —

Тогда от слова, коим прежде,

Пленяясь, услаждали дух,

Усталый отвращаем слух.

Подобно в сребряной одежде

Сияет ночию луна;

Но мир златое дня светило

Слепящим блеском озарило —

Лишается красы она,

И вот, как серый дым, бледна,

И носится в полях лазури,

Как туча, легкий мячик бури.

О братья! древен я и слаб

И вижу пред собой могилу:

Кто даст мне и огонь, и силу,

С какою юный мудрый раб

Царя, светильника вселенной,

Вещал об истине священной?

Ирана царь и мужи сил

Безмолвны отроку внимали.

Пред ними отрок возгласил:

«Цариц веселья и печали,

Жен, ясных наших дней светил, —

Их власть уста мои вещали.

Скажу об истине... Пловец

Отважный муж, питомец Тира,

Не ведает пределов мира,

Не знает, где земле конец;

А небо, други? — Сколь высоко!

Чье возмогло исчерпать око

Сей кладезь тьмы и глубины,

Сей океан лучей и света?

Лампады ж горнего намета

Ужели были сочтены?

Направил царь пучин воздушных

Вдаль, в глубину безбрежных волн

Свой золотой, блестящий челн

Средь туч огня, ему послушных.

В неизмеримое течет,

Путям его нет исчисленья;

Но быстрый суточный полет

Его туда же принесет,

Где был восток его теченья.

Велики божие дела,

Велики рук творца созданья,

Но Истина их превзошла,

И вечен блеск ее сиянья:

Из-под ярма неправд и зол,

Земля в цепях, во тьме обманов,

Зовет, подъемлет свой глагол;

И будто солнце из туманов,

Так Истина пошлет свой луч

И от ее живого зрака,

Как пар седых, ничтожных туч,

Так вмиг растает царство мрака.

Поют и славят небеса

И ей гласят: «Сияй, святая!»

Пред ней душа трепещет злая

И вянет ложная краса.

Суды ее непостижимы,

И в них господни чудеса:

Их слышит праведник гонимый

И на стезе своей прямой

Крепится радостной душой.

Обидеть может все земное:

Вино, и властель, и жена;

Лукавых дел земля полна;

Людское племя — племя злое.

Пусть дело самое благое

Покажет лучший человек, —

Но все он персти сын ничтожный;

Не смертным устоять вовек

Пред взором правды непреложной.

Стремишься к грозной высоте,

Достигнуть горней мнишь святыни,

Но недоступна для гордыни,