Улыбке юной красоты

Тот, кто волшебной, тайной силой

В златых оковах девы милой.

Мелькнет ли меж домов градских,

Как в тихий вечер лебедь стройный

Мелькает по реке спокойной,

Царица из сестер своих,

Одна из тех, которых брови,

Уста, чело — престол любови,

Которых кудри — сеть сердец,

А звук златых речей — певец,

Создатель и смиритель муки,

За грудь же, рамена и руки

И царь бы отдал свой венец —

Мелькнет ли? — даже чернь тупая,

Трудящийся в пыли народ,

Секиру, заступ покидая,

Расступится, как волны вод,

И взор поднимет изумленный

На плавный, величавый ход

Мужей владычицы смиренной.

Бросаем мы домашний кров,

Отца и мать, друзей и братий,

Идем из верных их объятий, —

И что влечет нас в край врагов?

Мы прилепилися любовью

К жене, и племенем, и кровью,

И даже речью нам чужой,

В чужбине ж о стране родной

Уже не помним и не тужим...

Жена ли не владеет мужем,

Когда, труждаясь для нее,

Ей посвящает все заботы,

Мечты, страдания, работы,

Дыханье, мысли, бытие? —

Берет оружие свое,

Восстал — и для жены любезной

Течет в свой путь во тьме ночей

Исторгший из груди железной

И страх и жалость, муж кровей,

Не дрогнув, жизнь людскую косит,

Как жнец прилежный злак полей;

И что ж? добычу ей приносит!

Не убоится человек

Ни льва, страшилища дубравы,

Ни змей, ни яростной отравы,

Ни бурь морских, ни шумных рек, —

Для той, которую полюбит,

Дерзнет в убийственную брань,

Желанную похитит дань —

Или же жизнь свою погубит.

И возмогу ль исчислить всех,

Сотворших неискупный грех

Для женских перелетных взоров,

Забывших бога средь утех,

Погибших жертвою раздоров?

Иные ж, став в позор и смех,

Рабы безумья и печали,

Мечом руки своей же пали.

О старцы! мне откройте вы:

Кто боле властелина Дары?

Пред ним дрожат мятеж и свары,

И, как пред солнцем цвет травы,

Так вянет пред царем гордыня:

Венец его ли не святыня?

Коснется ли его главы,

Над всей землею вознесенной,

Из смертных самый дерзновенный?

Но одесную же царя

Я зрел наложницу цареву,

Красу харема, чудо деву,

И гасла светлая заря

Пред светом сладостного зрака

Прекрасной дочери Вартака;

И зрел я (возвещу ли вам,

Когда не верил и очам?),

Я зрел: рукой неустрашимой

Она играла диадимой,

Снимала с царского чела,

Свое чело венчала ею

И левой дланию своею

(Как первый снег, та длань бела)

Владыку била по ланите!

Вы зрелой мудрости полны,

Мне, отроку, вы возвестите,

Что на земле сильней жены?»

Так юноша, восторга полный,

Вещал о силе жен и дев;

Речей его златые волны

Вливались в жадный слух царев;

С улыбкою едва приметной

Властитель взор менял на взор

Сатрапов храмины советной,

И весь безмолвствовал собор».

III ЧАСТЬ

Своим устам седой вещатель

В то время краткий отдых дал;

Все было тихо, мир молчал,

И лишь иной повествователь —

Поток, падущий с диких скал, —

Высказывал безмолвной ночи

Те тайны, коих смертны очи

Еще не зрели, коих слух

Питомцев мудрости надменной

Не уловил из уст вселенной.

Парил под небом темный дух,

Призраков бледных повелитель,

И мертвых отпирал обитель,

И отворял подземный дом

Немых страшилищ и видений.

Под сумрачным его крылом

Сидели персы, словно тени;

Лишь в руки из ближайших рук

Передаваем был чубук.

Сверкали трубки; дым же сизый,

Вияся над главами их,