Сколь беспредельна скорбь твоя, Иеремия!

Кровавы слезы те священные, драгие,

Те слезы горькие, роса твоих очей,

Которые струишь по родине своей!

Господню ангелу подобен, стражу рая,

Сверкающий мечом над грешником Исая, —

Но с кем тебя сравню? мед льют твои уста

И вместе смерть — и кто, как ты, рыдал когда?

А разве тот отец, тот праведник злосчастный,

Который под топор закона беспристрастный,

Сам умирающий, растерзан, но суров,

Обоих осудил души своей сынов.

На вещий глас сердца снедающей печали

Страданья и мои проснулись и восстали:

Меня господь мой бог во гневе помянул,

Каратель на меня иссыпал весь свой тул,

Тул ярости своей, стрел смертоносных полный.

О грозный! надо мной прошли твои все волны, —

И руку, господи, благословлю твою:

Испив вино греха, из чаши скорби пью.

Но ты ли примирен? Каким вещаньям внемлю?

И кто чудесный сей? почто сошел на землю?

Так, узнаю! — Давид с превыспренних светил

В волнуемую грудь мне мир и веру влил.

Когда он возгремит, его златые струны

Сжигают, как огонь, сверкают, как перуны.

Но слаще меда мне в унылый, темный час

Смиренный, тихий вздох, души Давида глас.

Все, все он испытал: паденье, покаянье,

Разлуку и любовь, и радость и страданье,

Наказан господом и вновь утешен им,

Он пел, и ликовал, и плакал пред благим.

К его глаголам я язык мой приучаю, —

«Почто прискорбна ты? — и я, как он, вещаю, —

И почему меня мутишь, душа моя?

На бога уповай: его прославлю я.

Неизреченный! ты мой щит, мое спасенье,

О боже! сколь твое возлюблено селенье!

В селении твоем в день зол меня покрыл

Не ты ли сению твоих незримых крыл?»

   1826-1829

ЗОРОВАВЕЛЬ

I ЧАСТЬ

Над войском русского царя

В стенах Тавриза покоренных

Бледнеет поздняя заря;

На минаретах позлащенных,

Дрожа, последний луч сверкнул;

Умолк вечерней пушки гул,

Умолк протяжный глас имана,

Зовущий верных чад Курана

Окончить знойный день мольбой.

Но в сизом дыме калиана,^[56]

Безмолвной окружен толпой,

Сидит рассказчик под стеной

Полуразрушенного хана ^[57]

И говорит: «Да даст Аллах^[58]

Устам моим благословенье!

Да будет речь моя светла

И стройно слов моих теченье!

О чем же возвещу, друзья?

Нет, Рустма, Зама, Феридуна^[59]

Не славлю: слаб, бессилен я;

Их славить нужны блеск перуна,

Морей обилье, глас громов. ..

А все ж мое повествованье

Прольется по земле отцов:

Пред вами повторю сказанье

Заката хладного сынов

О Даре, прежних дней светиле,^[60]

И юных трех его рабах.

В хранимой ангелом могиле

Да спит их безмятежный прах!

Над миром воцарился Дара:

Он тень руки своей благой

Простер над широтой земной, —

И Милосердие и Кара,

Его крылатые рабы,

Стоят пред ним и ждут глагола,

Да сотворят его судьбы;

И се — едва кивнет с престола

Челом могущим пади-ша,^[61]

Летят быстрей, чем блеск зарницы,

И по делам из их десницы

Приемлет всякая душа,

Безмолвной полная боязни,

То воздаяния, то казни.

Был пир в дому царя царей,

И в дом его благословенный

Толпа сатрапов и вождей

Стеклась со всех концов вселенной.

С пределов Синдовых пришли:^[62]

Там Митры колыбель святая;^[63]

Оттоле по лицу земли,

Потоки света изливая,

Он шествует по небесам

И раздирает ткань тумана

И принимает от Ирана

Благоуханный фимиам.

И с фараоновой могилы,

Где, жизнь Месрема, тучный Нил^[64]

Меж пирамидами почил,

Явились в Сузу мужи силы.

Явился и ливийский вождь:

Там по годам не капнет дождь,

Но страшны там иные тучи,

Но в бурю океан сыпучий

Кружится, катит страх и смерть