И нужны мне участье и привет;

Но свяжет, я боюсь, такой ответ

Меня с духами бездны.

Голос Нам вместо счастья — свет ума,

Блаженство наше — мощь и знанье:

Сказать боишься? — так сама

Твое тебе скажу желанье.

В холодный заперлась гранит

Душа могучего Булата,

И вопишь ты: «Я виновата!

Как? кто ее освободит?»

Булат над матерью моею,

Над горькой, кару совершил;

Булату я помочь не смею:

До врат могилы положил

Закон таинственных светил

Вражду и мщенье между нами.

Он в камень претворен духами,

А жив и видит сны, — и дочь

Невольно, лишь наступит ночь,

Его за мать терзает снами.

Пусть я, орудье мук, полна

Неизреченного мученья,

Пусть я не рождена для мщенья,

Для чувств иных пусть рождена.

Разрушить чары я могла бы,

Хотела бы, а без ослабы

Я гнать богатыря должна —

Моя ли участь не плачевна?

Но я люблю тебя, царевна,

И, если хочешь, так могу

Дать верную тебе слугу,

Послать усердную рабыню.

Внемли: мне подчинил пустыню

В Аравистане грозный рок;

Там вихрится сухой песок,

И беспредельный и глубокий;

Но в море праха одинокий,

Роскошный, свежий островок

Блестит чудесными цветами;

И остров населен духами,

Лишенными святых отрад,

Которые они вкушали,

Когда еще в раю порхали,

Грехов не зная, ни печали;

Однако ж и не пали в ад,

О прежнем рае воздыхая,

Они, изгнанники из рая.

Их ненавидят духи зла,

Им заперты Эдема двери, —

Их жизнь ни мрачна, ни светла,

А легкокрылых имя — пери.

Одну из них пошлю тебе:

Вверяйся ей без опасенья;

Тебе ли сети погубленья

Раскину? — Я в твоей мольбе;

Ты руки обо мне возносишь,

Ты мне в слезах прощенья просишь.

Состражду я твоей судьбе.

Андана Позволишь ли своей рабе

Все исполнять мои веленья?

Голос Вопрос твой непонятен мне.

Любовь не знает запрещенья,

Любовь дарит совсем, вполне.

Во всем благом твое желанье,

Сердечным рвеньем сожжена,

С весельем совершит она.

Андана Где ж это милое созданье?

Голос Тебе предстанет легкий дух

В прелестном виде юной девы...

Но слышу я: запел петух;

Меня страшат его напевы...

Теперь явиться я должна

В том смертном и тяжелом теле,

В каком я здесь жила доселе,

Или исчезнуть с паром сна.

ЯВЛЕНИЕ 2

Улица. Лорд Эльджин и Кикимора в ливрее лонлакея.

Кикимора

(оборачиваясь к публике) На мне ливрея

Наемного лакея;

Но и под ней, друзья,

Кикимора все тот же я...

А впереди меня идет мой барин;

Он англичанин, вы заметьте, не татарин;

Вдобавок он ученый и турист.

Лорд Эльджин В своих отметках исписал я лист

О Новегороде великом

И о народе полудиком,

Которых русскими зовут;

Но нового не много тут:

Все loci topici,^[221] все тот же Олеарий...

Он пишет: «Moscoviti sunt barbari»;^[222]

По-своему пишу я точно то ж,

Есть у него местами вздор и ложь, —

Есть и у нас. — Но он, он первый лгал, и кстати...

Быть первым — не дал бог мне этой благодати;

По крайней мере новым быть хочу.

Donnez nous du nouveau, n'en fut — et plus au monde!

Mais ou donc le trouver? — dans l'air ou bien dans l'onde?^[223]

А на земле едва сыщу!

Кикимора Угодно ль посмотреть торговой нашей казни?

Лорд Эльджин The russian cnoot?^[224] — Ну, это знак приязни,