1-й паликар Не стану тратить слов: я на своем стою.

Достойна удивленья Бобелина:

Вся жизнь великой — месть за мужа и за сына;

Капарису хвалу и славу воздаю:

Не шутка же отвага,

С которой он, один среди ночи глухой,

Огонь геенны внес в необозримый строй

Злодейских кораблей; без спору он герой.

А все же предпочту обоим Туркофага:

Наш грозный сулиот, стратиг и паликар,

Друзьям вернейший друг, младенец среди мира,

В сраженьях лев, и что ж? ему любезна лира,

Наследник он священных оных чар,

Какими, лебедь сладкозвучный,

Владел когда-то Рига злополучный.

Он черный ангел ужасов и кар

Для хищных полчищ Магомета,

Но он же для своих чистейший ангел света,

И не оставили ни смуты, ни война

На нем, единственном, ни одного пятна.

Травельней На этот раз твоя победа;

И в пору расхвалил ты Туркоеда,

Друзья, взгляните: он сюда идет.

Входят Никита и Зосима.

Никита Здорово, молодцы! — о чем у вас беседа?

Травельней Оценка шла вождям, шел их делам расчет.

Итог: и сам Колокотрона

Тебя не стоит.

Никита С благовоний

С излишних, говорят, кружится голова.

Спасибо, дети, вам за добрые слова;

А знаю я себе и братьям знаю цену.

Мы — мужи битвы и меча,

Врагов крошили мы сплеча;

Но вам великую пророчу перемену:

Товарищи, наш срок минул;

С полсотни лет, и наш умолкнет самый гул...

Да, братья! — мы стоим у неизбежной грани,

И завтра выпадет булат из нашей длани:

Атину мы возьмем — и кончится война.

Тогда порядок, мир и тишина

Преобратят в народ орду питомцев брани.

Кто этому всему виновник? — Барба-Яни!

Так как же не сказать, что истинно велик

Меж нами он один? — Божественный старик

Заклял неистовых титанов;

Он слышит вой волков и каркание вранов,

Он видит лютый блеск кинжалов и мечей,

Но тверд и — превращает нас в людей.

Травельней То есть он делает из клефтов и пиратов

Придворных, школьников, купцов и дипломатов,

Кроит из тигров и гиен и львов —

Ручных собак и кошек мирных,

Баранов жирных

И работяг-волов.

Положим, что его намеренье прекрасно,

Что с назначением согласно,

Какое на земле нам рок суровый дал;

Но он один средь ваших диких скал:

Удастся ли?

Никита Товарищ Одиссея,

Героем можно пасть не на одной войне.

В душе своей любовь к опасностям лелея,

Враждуешь, сын грозы, смиренной тишине.

И я, — я их люблю: вливает пуль жужжанье,

И треск ружейного огня,

И сабель свист, и дротиков сверканье —

Неистовое обаянье,

Восторг роскошный, бешеный в меня;

Трепещут члены с нетерпенья

И сводит судорога длань,

Когда послышу зов на радостную брань;

Кидаться в пляску, в вихрь, в водоворот сраженья,

В густые волны войск неверного паши —

Не пир ли брачный для моей души?

Но быть ли навсегда без крова и защиты

Младенцам, девам, старикам,

Час на час смерти ждать и вопить к небесам,

Чтоб только грудь твою или же грудь Никиты

Средь наших стонущих долин и сел и скал

Кровавый хмель резни свирепой упоял?

Итак, хвала седому Барба-Яни!

Однако легкий вздох, когда стоишь у грани,

Простителен, — сегодня живы мы,

А завтра среди чад иного поколенья

Пугать их будем, будто привиденья,

Исшельцы бледные из замогильной тьмы.

Зажгем же раз еще костра веселый пламень;

По-прежнему, опершися о камень,

Я к вам прилягу. — Вот и мех вина,

И вот я вырвал сам матерого овна

Из-под Акрополя, из вражеского стада.

Его зарежьте, взденьте на рожни,

Запойте песню и прославьте дни,

Которых после нас не узрит уж Эллада.

Паликары

(поют) Прицелился я из-за скал —

Ага пошатнулся и пал;

Я снял с его тела кинжал, —