Идет, приемлет казнь и в собственной крови

Находит наконец успокоенье.

Что ж? может быть, и правда; но

Не будет мне и то спокойствие дано:

Дворянство! ха! ха! ха! мой жребий — заточенье!

Все на меня: и даже чистота

И непорочность погубленных;

Жилище их — обитель та,

Где вечный мир, где среди душ блаженных

Они забыли обо мне...

В передрассветной вещей тишине

В наш смрад ли спуститесь вы, праведные тени,

Чтоб произнесть и жалобы и пени?

Чтоб разорвать страдальца скорбный сон?

Убийцу вашего толкнете локтем вы ли,

Того, кого когда-то вы любили?

Уж вы теперь не знаете, что стон

И что такое месть, исчадье нашей ночи.

Вы отвратили очи,

И навсегда, от наших скверн и бед:

Сюда и вашего призрака

Не вызовет из гробового мрака

Моих сердечных мук свирепый, тяжкий бред.

Все на меня: и ад, и небо, и природа!

К скале, как Промефей,

Прикован я, не оторвусь от ней!

Темно, темно везде — и нет нигде исхода...

О! кто ужасную расторгнет эту тьму?

К нему? — но как? каким путем к нему?

На плаху я прилег бы и без страха,

Да только бы на свет — к нему!

Мне, сыну блудному, в отеческом дому

Хоть бы последнее местечко! — ах! и плаха

Чуждается моей проклятой головы!

Ххмм! что за мысль? Ее узнайте только вы,

Ловласы-мудрецы, софисты-вертопрахи,

И уж поднимете и целым хором ахи!

Вы вкруг меня, как вкруг совы,

Кружились некогда, испуганные птахи,

Тщеславьем подавляли страх

И писком споров и приветов

При громе скрыпок, при лучах кенкетов

Надоедали мне на всех балах.

Вы, Чайльды в золотых очках,

Гяуры в черных фраках, Лары,

Забывшие сыскать для котильона пары...

Глупцы! глупцы! то был для вас я бес,

То ваше щебетанье до небес

Меня превозносило...

Так вот же: ваших зал светило,

Ваш Lyon,^[202] ваше чудо из чудес

(Свищите же, разгневанные птахи!),

Ижорский — чуть ли не пойдет в монахи?

Да! приготовиться к тому,

Что будет там моим уделом?

Заране здесь, не расставаясь с телом,

Мне самому

Начать ту вечность роковую,

Которая так страшна моему

Высокомерному и робкому уму?

Или же броситься в тревогу боевую,

В Морею, например, и — пасть?

Когда-то я питал особенную страсть

Показывать презренье

К тем пышным фразам и делам,

Которые приводят в восхищенье

Ребят и женщин... Даже ныне вам

Скажу, преемники Веснова...

Да не об этом речь: итак, ни слова!

К высоким чувствам, к энтузьязму я

Надменное являл пренебреженье...

Всегда ли прав я был? — Опроверженье

Вы, незабвенные мои друзья,

Вы, полные неколебимой веры,

Вы, чистые до двери гробовой.

Господь свидетель! — вы не лицемеры,

И не безумцы вы: один безумец я.

Какая ж может быть эпитимья

За буйную хулу земной святыни,

За поругание того,

Что прямо от него,

В чем, вопреки безверию гордыни,

Сияет и средь праха божество?

Встать, вспрянуть из-под власти духа,

Который искони наш враг и клеветник!

Он оскверняет всякий чистый лик, —

Не обращать к нему отныне слуха,

Стоять и не дремать, чтоб не опутал вновь

Коварной сетью сердца и рассудка.

Питомцы похоти, тщеславья и желудка,

Послушайте и смейтесь: кровь

И жизнь отдать, приять крещенье муки

Мне что-то хочется за веру, за любовь,

За правду и свободу, за те звуки,

Которых смысла, дети тьмы,

Когда-то отыскать не в силах были мы:

Я, грешник закоснелый,

Я, ко всему давно охолоделый,

Давно разочарованный во всем,

Я, будто юноша незрелый,

Горящий первых чувств огнем,

Я на корабль в Одессе сяду

И донкишотствовать отправлюся в Элладу!

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ 1

Осада Афин. Греческие ставки несколько в отдалении. Ночь. Паликары сидят вкруг огня: с ними Травельней и поодаль от других Ижорский.