(продолжают) Ты притче священной внемли, человече!

Поднялся, пошел он, еще был далече,

А уж отец видит и сына жалеет!

Тот к вратам подходит, войти в них не смеет.

А тут уже старец хватает за руку,

И обнял и молвил: «Забудем разлуку!

Вы лучшую ризу, рабы, мне подайте,

Драгого мне гостя одеть поспешайте,

Тельца заколите жирнейшего в стаде:

Пир ныне и праздник о милом мне чаде,

О сыне, который был мертв и се — ожил!»

И радостью дом весь поднял и встревожил.

Музыкальные аккорды. Про блудного сына мы притчу сказали,

На милость господню вам в ней указали.

Народ православный! слепцам подаянье!

И знай: когда грешник придет в покаянье,

Пусть будет последний, хоть изо ста братий,

Но теплых и он жди на небе объятий;

О нем в доме бога веселие боле,

Чем об остальных всех, не павших дотоле.

(Перестают петь и играть и собирают деньги.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Дорога в Одессу. Ижорский сходит в утесистом месте с коня.

<Ижорский> Не мог я оставаться в том селе,

И я же слышал то, что Каин в первом веке:

«Тебе не будет места на земле».

Братоубийца в каждом человеке

Боялся встретиться с убийцей и — дрожал.

Я не дрожу здесь только, среди скал,

Которые бесчувственны и мертвы:

Их не погубишь; я губить устал.

Меня теснят и гонят жертвы

Моей неистовой, кровавой слепоты:

Из бездн минувшего их лица предо мною,

То светлы, то одеты темнотою,

Всплывают на волнах мечты.

Пока еще я не прибавил

К ним и тебя, младенческий старик,

Я твой смиренный дом оставил.

Ты умилительно велик

В твоей простой, неколебимой вере;

Но, друг, кому ты дал было приют?

Ты на душе моей по крайней мере

Не будешь же! — Пусть дни мои текут

Без отдыха, пристанища, покоя:

Боюсь себя, боюсь убийственного зноя

Дыханья своего... Подале от людей!

Здесь легче мне: здесь нет страстей,

Нет преткновений,

Здесь злой не следует за мною гений,

Уже невидимый, но все же спутник мой,

Когда я не один с самим собой.

Не следует? а жало угрызений,

Бессмертный червь, негаснущий огонь,

Как называет то писанье?

Жестоко этот нерв трепещет: в нем страданье

Невыразимое, — его, его не тронь! —

О! размозжить бы голову о камень!

Но мысли не поймать же, мысли не убью:

Здесь, там — один и тот же пламень...

Ту жадную змею,

Которая сосет мне душу,

Здесь хоть усталость погружает в сон;

Там, если плоть разрушу,

Не будет никаких препон

Невыносимой думе,

И совесть ни на миг уж не вздремнет при шуме

Забот, болезней и сует:

Ее я буду весь... да! развлечений нет

Там, где кругом души умолкнет мир мятежный

И беспредельная настанет тишина,

Где будет зреть себя, одну себя она

В унылом зеркале безмолвной, безрубежной,

Бездонной пустоты!

Ты, гордость прежних дней, куда девалась ты?

Увы! тогда, объят отрадной слепотою,

Я смел еще сказать, чего уж не скажу,

Сказать, что дорожу собою,

Что мнением своим я дорожу.

Тогда без мрака мне казалась и могила,

И вечность перенесть, казалось мне, я мог:

Меня бы почему она тогда страшила?

Был сам я судия свой и свой бог...

Вдруг все исчезло: покрывало,

Сотканное из заблуждений, спало

С моих испуганных очей;

Над пропастью, с насмешкою кровавой,

С геенским хохотом, стал предо мной лукавый:

«Проснися! — прошипел мне древний змей, —

Что озираешься? где, праведник, проклятья

Грехам, коварству? — грянь, и да дрожит злодей!

Молчишь, надменный? как? — ты ль то же, что все братья?»

Я хуже их; я с светлой высоты

Пал, как Денница, в зев темнейшей темноты,

И нет и нет мне из нее исхода!

Живет поверие в устах народа,

Что крови требует закланной жертвы кровь:

Вот ночью, говорят, являясь вновь и вновь,

Перерывает сон убийцы убиенный

И вопит: «Что же ты? что медлишь? объяви!»

И грешник вдруг встает, взываньем утомленный,