Изведать тяготу десницы сей?

Померимся! — и, если одолеет,

Покорствуя велению судьбы,

Никто противустать вам не посмеет,

И будем вам всегдашние рабы;

Но если предо мной не уцелеет,

Да будете рабами Хаму вы!»

Оставят ли наш вызов без ответа —

Мы победили: тот уж поражен,

Чья кровь огнем отваги не согрета,

Кто может быть угрозой устрашен;

Впадут ли в сети нашего навета —

Уже заране, мыслю, бой решен!»...

...Доселе я, могущие терцины!^[26]

На ваших звучных прилетел крылах.

Разнообразно-быстрые картины

Живописалися в моих очах:

В мечтах я почерпал цельбу кручины,

Веселье даже обретал в мечтах.

Не погасай во мне до совершенья,

Небесный, чистый пламень вдохновенья!

Пусть моего земного бытия

Оставлю некий памятник в грядущем!

Пусть оживу в потомстве дальнем я.

Восстав от гроба, в образе цветущем!

Всплыви, не погружайся, песнь моя,

В потоке том, без устали текущем,

Которого огромный, вечный шум

Глотает отзыв дел, и слов, и дум.

Тогда, сойдя к брегам реки молчанья,

К тебе приближусь робко, дивный Тасс!

Услышу мудрые твои вещанья,

Услышу твой сладчайший меда глас.

На тех брегах, исполнен трепетанья,

Поэты всех веков, увижу вас,

Сыны разноязычных поколений,

Но всех вас обессмертил тот же Гений!

На локоть опершись, среди цветов,

Не угрожаемых зимою хладной,

Гомер, священный праотец певцов,

Улыбкой озаряяся отрадной,

На сладость Ариостовых стихов

Склоняет слух внимательный и жадный;

Близ них стоит величествен, один,

Прославивший Каялу славянин.^[27]

Но Дант и Байрон, чада грозной славы,

Под сумрачным навесом древ густых

Обители безмолвия — дубравы

Беседуют о горестях земных;

Мечтою шествуют вослед отравы,

Отравы, изливающей в живых

Весь холод тления, весь ужас гроба;

Главу склоняют, — умолкают оба.

Среди роскошных вас узрю равнин,

Вас, чистые и сходные светила,

Софокл, Вергилий, Еврипид, Расин!

Но близ Аристофана, близ Эсхила

Предстанет мне чудесный исполин:

Тебе подобен он, певец Ахилла!

Едва ли не достиг той высоты,

Которой обладал единый ты.^[28]

Подъемля взор с поэта на поэта,

Влекомый душу высказать мою,

Сиянием их сладостного света

И взор и душу жадно упою.

Но Тасса тень, в тончайший блеск одета,

Меня усмотрит нового в раю;

Ко мне направит шаг свой бестелесный.

«Кто ты?» — речет с улыбкою небесной.

Уведает и кроткою рукой

Введет, введет меня в их круг священный,

Их окружусь блаженною толпой,

Восторгом непостижным упоенной,

И о певцах земли моей родной,

О вас, певцы отчизны незабвенной,

Услыша их приветливый вопрос, —

И там, и между ними буду росс! —

О Грибоедове скажу Мольеру,

И Байрону о Пушкине реку;

Поэт, воспевший в провиденье веру,

Воспевший сердца страстного тоску,

Жуковский! к барду, твоему примеру,

Любимцу твоему,^[29] я притеку

И назову тебя... и тень святая

Былые звуки вспомнит среди рая.

IV

КНИГА «УПОВАНИЯ»

Златое лето быстро протекло;

Провеяло над желтыми лесами

Холодной, влажной осени крыло;

Покрылась твердь густыми облаками;

Гусей станицу к югу повлекло:

С ружьем охотник бродит над холмами.

Дряхлеет мраком покровенный год:

Борей, исторгшись из глухой пещеры,

Браздит прозрачную равнину вод;

Пал на поля туман тяжелый, серый,

Зимы жестокой недалек приход:

Но близок день Любви, Надежды, Веры.

Святые сестры, дивная семья!

Небесная Премудрость вас родила:

Вас, чистые, вас призываю я!

Пусть надо мной почиет ваша сила,

Пусть озарится вами жизнь моя!