Испало здравье твоего лица;

Но в песнях дивная душам отрада;

Пошли в Эфрафу быстрого гонца

(Фаресовы искусны в песнях чада),

Пусть вещий предстоит тебе певец!

Владыку осенит ли облак ада?

Впадет ли в бездну скорби мой отец?

Пусть на струнах раздастся глас могущий:

И дух уступит властелю сердец!

Есть в Вифлееме юноша цветущий

(Ему родитель старец Иессей),

Разумный отрок, сладостно поющий,

И вещего мне славит воин сей.

Он сам ему внимал душою жадной,

И знает дом его и всех друзей...»

И царь утешен речию отрадной;

Так зноем изнуренная земля

Вкушает дождь обильный и прохладный,

И блещут новой роскошью поля.

«О свет надежды! — он простер вещанья. —

Ты, тьму души унылой раздели,

Смирил мои мятежные стенанья!

В Эфрафу, бодрый витязь, потеки;

Поведай старцу: ждет Саул даянья,

Драгого дара от его руки;

Муж древний! так скажи ему, о сыне

Не сетуй, в радость сердце облеки:

Нет! не овец ему пасти в пустыне;

Твой отрок будет приближен к царю,

Царю он будет предстоять отныне. —

Спеши ж, уходом упреди зарю:

Да не промедлишь где в дороге, воин!

Пусть скоро твой приход счастливый зрю!

Великого возмездия достоин,

Не всуе будет тягостный твой путь. —

А ты, — тобой я в скорби упокоен;

Прийди, да припаду тебе на грудь,

Сын, друг мой, всех забот моих делитель;

Счастливее Саула, сын мой, будь! —

Будь мощный, радостный по мне властитель;

Возвысь избранный господом народ!

Но что я рек? — Отринул вседержитель,

Отвергнул бог мой злополучный род,

Увы! вотще мое благословенье!

Ему подобен шум бессильных вод;

Но как утес небес определенье:

Подвигнет ли скалу ревущий вал?

Глухой судьбы не победит моленье:

Тебе в наследство клятву я стяжал!»

И снова скорбь Саула одолела;

Он, обнимая сына, возрыдал;

Расслабли члены крепосного тела;

На одр страдалец пал, лишенный сил.

«На мне рука господня тяготела, —

Так он, подъемлясь, с страхом возгласил. —

Был в исступленьи я — и дух виденье,

Ужасное виденье мне явил!

Казалось мне, меня объяло тленье,

Лежал я средь белеющих костей,

По полю разметало их сраженье;

Моих я зрел растерзанных детей,

Я зрел тебя: пронзенный и безглавый,

Ты был завален грудою мечей.

И вдруг явился отрок величавый

И молча ходит между мертвых тел,

Стал надо мной, взял мой венец кровавый,

Мою порфиру дерзостный надел,

И я... Но с тверди, мглою покровенной,

Могущий глас над полем возгремел:

«Сей прах да свеется с лица вселенной!» —

Тогда сокрылись холм, и дол, и лес;

С земли дхновеньем бурным восхищенный,

Ношуся шумен под шатром небес...

Но ты вошел — и отступил мучитель,

И призрак в синем воздухе исчез» —

Так горестный беседовал властитель.

При блеске же полуночных светил

В Эфрафу, в Иессееву обитель,

Саулов вестник доблестный спешил...

...И на холме цветущий град Халева,^[19]

Младого солнца блеском озарен,

Явился зренью вестника царева.

Он в граде сем, он в сих стенах рожден.

Взглянул: не дол ли, где под кровом древа

Он отдыхал, ловитвой утомлен?

Меня же не увидишь, Авинора,

Журчащий в сладком сумраке ручей!

Мне не бродить в тени родного бора;

Не зреть, отец, могилы мне твоей:

Вы умерли для узничьего взора,

Свидетели моих счастливых дней!

Как часто на брегу реки родимой,

Видений, снов, надежд, восторга полн,

Безбрежными желаньями томимый,

Прислушивался я ко стону волн!

Туда рвалося сердце, в край незримый,

Куда из глаз моих скрывался челн.

И что же, что обрел в стране чудесной,

В которую стремился я тогда?

Ее, во блеск одетую небесный,

Являла мне обманщица мечта...

Объемлет мрак меня; в темнице тесной

Уединенные влачу лета!

Но вы слетите, дум моих созданья!

Поведайте святые были мне;

Меня не допускайте до роптанья:

Жив бог мой, жив в надзвездной вышине!