Равно земной не пожелаю славы...

Но жить я буду для любви одной!

Небесный светоч, сладостную веру,

Друг, ты возжег впервые предо мной:

И здесь и там должник я Исандеру!

II

КНИГА «ПРИЗВАНИЯ»

Вновь я один: тяжелые затворы

Меня от жизни отделяют вновь.

Подъемлю к небу страждущие взоры, —

Со мной простились дружба и любовь:

Не мне было, родимые, жить с вами!

Неистово моя кипела кровь;

Был в даль влеком я шумными мечтами,

В седую даль рвалась душа моя,

Рвалась за бурями, за облаками;

Сердечных гроз игралищем был я, —

И грозы те любезных мне терзали,

И в скорбь и в кару был я вам, друзья!

И что ж? — изгладьте счет с своей скрыжали:

Долг кровью искупить бы я готов;

Но ах! меня не стены ли объяли?

Вы мне не внемлете из-под оков!

Рукою легкой сеешь оскорбленье,

Ничтожный раб изменников-часов;

А царь твой — непреклонное мгновенье;

А дастся ли, слепец! твоим мольбам

По самый гроб с тем братом примиренье,

Который взор возвел к твоим очам,

Стоит и ждет из уст твоих привета

И медлит отступить к твоим врагам?

Спеши! — не купишь и ценою света

Того, что ныне отвергаешь ты...

Душа моя безбрежной тьмой одета;

Меня стесняют черные мечты,

Огромные меня призраки борют;

Спрошу ли? — но здесь область немоты,

Здесь мне одни глухие камни вторят,

Здесь шепчется лишь с ночью хладный страх...

«Не будет, — шепчет, — дня, и не отворят,

И вот в родных дубравах и лугах

Спасительницу божию десницу

Ввек не прославит на святых струнах...»

О! да узрю хоть раз еще денницу!

Душа моя, к нему, к нему взывай!

Так, превратить он силен и темницу

В исполненный духов небесных рай, —

Воспрянь, бодрись, исполнись упованья;

В отчизну дум свободных возлетай!

Завесою сребристого мерцанья

Луна покрыла спящий Гаваон;

Но не спал царь, исполненный страданья,

Бежал его смиритель скорби сон;

Его давил лукавый дух от бога;

Из тьмы унылый износился стон.

И, бодрствуя у царского чертога,

Так рек Йоанафану Авенир:

«Царя мучитель наказует строго:

Могущую покинул душу мир;

И се подъялись снова филистимы:

Без пестуна Исраиль, слаб и сир...

Что ж? крыться будем ли, врагом гонимы,

В горах, в скалах, среди лесов и рощ?

Или восстанем мы неколебимы

И воскресим царя былую мощь!

Какой, Иоанафан, какой цельбою

Прогоним грозную, глухую нощь,

Объявшую царя евреев тьмою?»

— «Врачует песнь болящие сердца, —

Ответствует Иоанафан герою. —

Ты мудрого не знаешь ли певца?

В руке певца священные перуны:

Нам возвратят владыку и отца

Златые, чар напитанные струны».

Умолк и к сыну Нира взор подъял;

Но в речь тогда вступил воитель юный,

(Он стражем пред ложницею стоял):

«Ко мне склоните слух, вожди евреев!

В Эфрафе песнопевцу я внимал:

Давид по имени — сын Иессеев;

Саула чистый отрок исцелит —

Так поразит еще Саул злодеев,

Прострет над нами неприступный щит,

Надейтесь, князи: рань иноплеменных

Еще пред нашей ратью побежит».

Как вешний луч с полей, красы лишенных,

Снимает зимний, тягостный туман,

Так с слов отрадных, свыше вдохновенных,

Воспрянул доблестный Йоанафан;

Взял воина поспешно за десницу,

Сказал: «Благий совет тобою дан!» —

И в отчую ведет его ложницу.

Стоял в ночи средь храмины Саул

И в прах поверг венец и багряницу;

И в прахе меч лежал и лук и тул,

Был бледен царь и дик и без одежды.

Вошли; на сына страждущий взглянул,

Очнулся; мрак его покинул вежды;

Вздохнул он, по челу повел рукой;

Воссел; «Ужели нет, — сказал, — надежды?

Ужель не возвратится мне покой?»

К Саулу сын глагол свой обращает:

«Бог ведро посылает за грозой:

На помощь бога царь да уповает!

Да взыщет жертвой гневного творца!

Вещать же раб твой пред тобой дерзает: