На мощь вы зрите и на стан высокий,

Но мой ли взор есть взор очей твоих?»

Аминадав явился черноокий,

Самай, мудрейший в братиях своих;

Но тот, кто мерит мрак сердец глубокий,

Всевидящий, отверг и презрел их.

И не взыскал бог никого из прочих,

Нет, никого из всех могущих сих,

И не вещал глаголом уст пророчих

Ни одному: паси людей моих!

Все семеро веселье мыслей отчих,

Но выше их кто кроток, благ и тих.

И жрец гостеприимна вопрошает:

«Или я видел всех твоих детей?»

— «Еще есть отрок, — старец возвещает, —

Залог последний матери своей;

Но мал; лета не многие считает:

Поставлен он над паствою моей».

— «Пошли ж по нем, не отложа, ко стаду:

Ты всуе ставишь яствы предо мной;

Пока мне не предстанет, не воссяду!»

Домостроитель подал знак рукой —

И потекла к возлюбленному чаду

Седая Валла, поюнев душой,

Но с отроком сошлася под вратами.

«Ты где же медлил? — старица гласит. —

Добры вы! не управишь ныне вами!

Без агнца вечерять ему, Давид!»

Но хитрыми приправлено руками,

Пред гостем брашно вкусное стоит.

«Иди же: близок час и сна и ночи;

А тщетно к яствам нудит твой отец:

Пока тебя его не узрят очи,

Укрухи хлеба не коснется жрец.

Что знаменует, сын мой, зов пророчий?

Что ныне о тебе решил творец?»

Предстал Давид пред взоры Самуила,

Пес верный отрока сопровождал;

В широких раменах являлась сила,

Румянец на щеках его играл,

Сверкали очи, будто два светила,

Но ростом был прекрасный пастырь мал.

И старцу был призыв от пресвятого.

«Не сей ли упасет моих людей?

Помажь на царство юношу благого:

Восстань и миро на него излей!»

Тогда излил на пастыря младого

Господень раб таинственный елей,

И над Давидом божий дух с того дня

Во всех делах и подвигах парил;

Его крепила благодать господня,

Держал и защищал его бог Сил;

Изнемогла, смирилась преисподня:

На выю он противных наступил.

Итак, мое построено преддверье!

Но совершу ли здание когда?

Быть может, подвиг мой — высокомерье,

Огонь и дар мой, может быть, — мечта!

Паду — и посмеется мне безверье,

Посвищут мне надменные уста...

Кто, кто тогда подаст мне утешенье?

И сам себе прощу ли дерзновенье?

Но и тогда благословенно будь,

Души моей невинное прельщенье!

Я пел — и мир в мою вливался грудь...

Меня тягчили, как свинец, печали:

За миг не мог под ними я вздохнуть;

Вдруг окрылялися, вдруг отлетали —

И что же? — светлым мне мой зрелся путь!

Где, где же те, кого любил я в свете?

Кому мое преддверье посвящу?

Ужели все забыли о поэте?

Ужели я один по них грущу?

Их жизнь роскошствует в прекрасном свете,

А я... но сетовать я не хочу:

Отрадно мне воспомнить дружбу нашу;

Мой труд любезным именем украшу.

В науках мой наставник и пример,

Ты услаждал моей судьбины чашу!

Ты ныне где, мой верный Исандер?^[17]

Еще ли ты средь камней Гурджистана,^[18]

В отчизне гор, потоков и пещер?

В Москве ли ты, в столице Иоанна?

Во граде ли Петра, в стране тумана,

Где неба свод бессолнечен и сер,

Где вяну я? ..

Увы! вотще страданья

В моих я персях силюсь одолеть:

Проснулись все на зов воспоминанья,

Дрожит мой голос, я не в силах петь!

О славе ли, безумец, я мечтаю?

В глухих стенах, в темнице умираю!

И песнь моя не излетит вовек

Из скорбного, немого заточенья!

Мой боже! я ничтожный человек,

Дитя мимолетящего мгновенья, —

Смягчиться повели моей судьбе...

Или пусть час ударит разрешенья:

И полечу, создатель мой, к тебе!

Туда зовет меня мой искупитель:

Там радость вечная, там вечный свет,

Оттоле я, полей эдемских житель,

Взгляну на прежнюю мою обитель,

На область испытания и бед;

Не ищет муж младенческой забавы,