Сбирает ангел слезы и стенанья;

Судьба в безмолвной зреет тишине!

Уже прияли Асаила стены;

Шагают медленно его стопы:

Везде ему встречаются премены,

Везде превратности земной судьбы!

Где дом Арама, древностью почтенный?

Остались только падшие столпы!

Здесь Иофор, Исмаила потомок^[20]

(Но возрастил отца его Вооз),

В сад обратил седой скалы обломок;

Утес оделся тканью нежных лоз...

Раздался голос сладостен и громок:

То соловей поет, любовник роз.

Там дале, мудрой хитростию строя,

Жилище зиждет новое Додой;^[21]

Но юноше мил прежний дом Додоя,

Тот ветхий дом, смиренный и простой,

Где возрастал клеврет и друг героя,

Додоев сын, Элеана младой.

И вот исходят красные девицы,

Износят водонос на раменах:

На лицах цвет алеющей денницы,

Любви улыбки на живых устах;

На шуйцу съемля водонос с десницы,

С вопросом испытующим в очах

На путника взирают... вдруг узнали.

«Ужели ты в Эфрафе, Асаил?

Да здравствуешь, Саруин сын!» — вещал».

Посол пред красными чело склонил,

Им усмехается, но, к их печали,

Вдруг в Иессеевы врата вступил.

Он входит... Добрый пес, его почуя,

Подъял оградой повторенный лай.

И к сыну вдруг бросается Саруя.

«Господь тебе веселья, счастья дай!» —

Так вопиет она, его целуя.

Воздвигся звать родителя Самай;

Пришельца радостны обстали братья;

Но сам поспешно Иессей притек,

Младого воина прияв в объятья,

«Будь здрав, возлюбленный! — питомцу рек. —

С весельем ли тебя могу приять я?

Царь не разгневан, юный человек?»

И был ответ: «И царь, и воевода,

И сын царев ко мне благоволят;

Вину ж познайте моего прихода!»

И, вмиг умолкнув, все кругом стоят.

«Царь твоего желает ветви рода!» —

Он рек и поднял на Давида взгляд.

Потом о царских говорит страданьях

(Их только песни могут усладить),

Давида хвалит в хитростных вещаньях,

Отца боязни тщится устранить:

На пышных долго медлит воздаяньях.

Ему подобно, пагубную нить

Обводит кровопийца сокровенный,

Паук, алчбой наставленный ловец,

Вокруг добычи, бдительно плененной.

Уже без страха слушает отец;

Но в думы о грядущем погруженный,

Стоит пред ними сумрачен певец,

Когда же вестник, далее глаголя,

Пред старцем повторил цареву речь,

Тогда отец вещал: «Господня воля!

Не ныне ли година битв и сеч?

Без пестуна печальна наша доля:

Да укрепится в царской длани меч!»

Умолк; но в тихих персях мыслью тайной

Давида чудный жребий обращал:

«Нет! сын Саруин вестник не случайный;

К помазаннику бог его послал:

Се первый шаг к судьбе необычайной,

К которой он смиренного избрал!»

Крылами старца осеняет дума.

Он к сыну воздвигает долгий взор;

Но сей уже от суеты и шума

В священный, древний устранился бор.

Тянулся за полночными вратами,

Глубокой тьмою кроя темя гор,

Отец лесов, воспитанный веками.

Там песнопевец в тишине святой

Бывал пленяем дивными мечтами;

Там он сложил псалтири звучный строй.

Летали по струнам живые персты,

И к небесам он воспарял душой

И видел пред собой эдем отверстый.

Послыша песнь его, смирялся лев,

Кровавый барс, медведь обильношерстый

Стихали, прекращали дикий рев,

Не ужасали боязливой лани,

Внимали молча из-под сени древ.

Давид, подъемля бремя испытаний,

Прощаясь с воздухом родной страны,

Простер благоговеющие длани —

Вознесся звук с трепещущей струны;

Подъялся глас, как пар благоуханий:

«Среди братьев юн и мал,

По следам ходил я стада;

Песни были мне отрада:

Звуки сердца бог мне дал.

Царь ко мне склоняет слух,

Вдаль зовет меня могущий:

Из моей изыду кущи,

Взятый от овец пастух.

Как же глас мой за предел

Скал седых, равнин обширных,