К себе еще жесточе, строже,

Я и на троне был монах,

Был сух мой хлеб и жестко ложе,

И что ж? — соцарствовал мне страх:

Поправ закон любви смиренной,

Я гордых попирал во прах,

Я, судия царей надменный!

Кругом меня лежала мгла,

И слеп я был... Пусть не была

Та слепота моим созданьем,

Но — спал покров с моих очей,

Увы! ты прав: я был злодей!

Не торжествуй еще, еврей!

Все ж я проникнут упованьем:

Христос отвергнет ли меня?

Не пал же в алчный зев огня,

Живым раскаяньем объятый,

И тот разбойник, с ним распятый,

Которого в последний час

Христос, мой бог, простил и спас!»

Он умер — и что же? уста Агасвера

Пятнать не дерзнули клеймом лицемера^[114]

Седого чела

Огромного старца, его же была

Начертана в мире десницею бога

На пользу веков роковая дорога!

V

ЛЮТЕР

Идет, идет вперед без отдыха гонимый,

Таинственный ходок, ничем не сокрушимый,

Идет на север он: за Альпы путь простер

Из Рима вечного бессмертный Агасвер.

Он день и ночь шагал, как будто крылья бури

Унесть его хотят за крайний край лазури;

Он несся мимо гор, и деревень, и скал,

И будто призрак он пред встречными мелькал...

И вот пред ним стоит громада башен острых

И шестиярусных подоблачных домов:

Из самых старших то тевтонских городов,

Богатый, вольный Вормс; и в Вормсе сейм имперский,

И должен быть судим на сейме инок дерзкий,

Который там в углу, в Саксонии, восстал

На страшного жреца семи латинских скал.

Сам кесарь судия; с ним вместе кардинал

И семь электоров: не убоится ль инок?

Он даст ли им ответ без страха, без запинок?

И в Думе городской сошелся весь собор:

Князья, епископы; шляп, шлемов, перьев бор,

Все рыцарство; сидят. Дон Карлос мрачный взор

С престола на вождей племен германских мещет;

Надежда гордая в груди его трепещет,

Он шепчет: «Этих всех сломлю полуцарей,

Им рухнуть под рукой железною моей!

Я им товарищ, им! Ведь и на них порфира!

Я им товарищ, я, властитель полумира,

Аббату Фульдскому товарищ, да князькам,

Которым нет числа, Саксонским! нет, не дам

Им дольше чваниться! Слугой или вельможей

Пускай любой из них торчит в моей прихожей,

Но от державства вас, друзья и сватовья,

Примусь я отучать, и отучу же я!»

Но в Думе, вне ее, на стогнах ждут монаха;

Его же самого костер ждет или плаха,

Когда бы вздумал Карл, смеясь, нарушить лист,

Где сказано: «Хотя б и не был прав и чист

Ты, инок ордена святого Августина,

А слово ты прими царя и дворянина,

Что возворотишься и невредим и цел».

Не точно ли таким и Гус листом владел?

И что же? на костре отважный чех истлел!

Вдруг раздалось: «Идет!» Безмолвье вместо шума

Настало. Смотрит чернь. Засуетилась Дума.

Тут дивного Жида, как древле Аввакума,

Схватило за вихорь, бросает за толпу

И ставит на ноги к стрельчатому столпу,

У самого крыльца, за сотником отважным

Трабантов кесаря, седым, суровым, важным,

Угрюмым воином, изрубленным в боях...

И должен проходить пред сотником монах,

Взбираясь вверх, туда, где, темный и презренный,

Он станет отвечать пред сильными вселенной.

Вот он! Не скор, но чужд боязни твердый шаг,

С него не сводит глаз тот самый строгий враг,

Который, потому что благодать порочил,

Великому из пап при смерти ад пророчил,

Который лишь кивал надменной головой,

Когда толпа, подняв свирепый, зверский вой,

Скрежеща, тешилась над Зоею святой.

Бесстрашен Агасвер. Но силы непонятной

Вдруг что-то вздрогнуло под чешуей булатной

Седого рыцаря: ударив по плечу

Героя инока, он молвил: «В бой лечу —

И бой мне нипочем; но твой поход тяжеле:

Поп, ныне я в твоем быть не желал бы теле!»

Но очи Лютера заискрились, зажглись

И устремились вверх в лазуревую высь

С той дивной верою, всесильно-чудотворной,

Которая без дум речет горе покорной —

И ввергнется гора в пучину волн морских;

Потом, на сотника понизив с неба их,

Ответил: «В божьей я защите, в божьей воле!

Их не боюся я, хотя б их было боле,