В день величия его.

И чуждый толпы и в толпе одинок,

На кесаря, папу и волны народа,

Как белый кумир, недвижим и высок

(В нем точно ли бренная наша природа?),

Стремит кто-то с башни таинственный взор,

Пылающий, словно ночной метеор...

Он, по одежде странной и бесславной,

Однако и богатой, — иудей:^[108]

Их в оный век слепой и своенравный

Едва ли и считали за людей,

Жгли, резали; а между тем в их руки

Попали и отцветшие науки,

И золото. Во всех землях пришлец,

Всем ненавистный, нужный всем делец,

Растерзанный, а все несокрушимый,

Израиль странствовал. — Бывал врачом

И пап и кесарей еврей гонимый,

Бывал заимодавцем, толмачом

Арабских книг не раз служил монаху,^[109]

Монах же выводил потом на плаху

Учителя или в огонь ввергал.

Еврей и папский врач тот муж, который

Вниз на народ бросает с башни взоры, —

И вот он прошептал:

«И царство твое не есть сего мира?

А ряса наместника господа Сил

Ответствуй, — ужели не та же порфира?

А инок на выю царям наступил?»

---- Как некогда из клева врана,

Ведомый богом на восток,

В горах питаем был пророк,

Так в царстве Роберта Нормана,^[110]

В стране разительных судеб,

Смягченный бременем изгнанья,

Ест горестный и черствый хлеб

Из рук суровых подаянья

Бессильный и больной старик,

А был он паче всех велик:

Пред ним народы трепетали,

Дрожали властели пред ним;

И что ж? настали дни печали,

Восстал неблагодарный Рим^[111] —

И он, из уз освобожденный

Пришельцев хищною толпой,

На одр скорбей в земле чужой

Пал, славы и венца лишенный.^[112]

Десницей господа разбит,

Свинцовой бледностью покрытый,

Полуразрушенный, забытый,

В Салерне Гильдебранд лежит,

И, мрачный, у его возглавья

Его суровый врач стоит.

Искусен Агасвер, но здравья

Отдать и он тому не мог,

Кого на суд зовет сам бог.

Какое зрелище — кончина,

Исход в могилу исполина,

Вещавшего: «Я на земле

Наместник Вечного Владыки;

Мне покоряйтеся, языки,

Цари, — смиряйтесь!» — На челе,

С которого перуны власти

Когда-то падали, — все страсти

Потухли в передсмертной мгле;

И только некий луч чудесный

Дробится из-за тяжких туч

Изнеможенья, — веры луч

Святый, таинственный, небесный.

И врач увидел, как старик

Подъял к распятью взор смиренный.

Тут обвинитель раздраженный

Сначала головой поник

И, мнилось, собирает мысли;

Потом сказал: «Монах, исчисли,

Раздумай все, что повелел

Тот, чьим зовешься ты слугою,

Что нарушал ты, горд и смел,

Что перед чернию слепою

Неправдой наглой искажал...

«Да будешь кроток, тих и мал!

Благословеньем за проклятья,

Любовью за вражду плати,

Господь — отец ваш, все вы братья.

От Бога власти, — власти чти;

И, если даже кто в ланиту

Тебя ударит, — ты в защиту

И тут руки не поднимай,

Ему другую подставляй...»

Ты — презрел ты его глаголы:

Шатал ты и громил престолы,

Смущал вселенну, на отца

Злодея, жадного венца,

Родного сына ты воздвигнул;^[113]

Ты наконец меты достигнул:

С челом, израненным от стрел

Ужасных клятв, тяжелых слуху,

У ног своих царя узрел...

Ужель Христу служил ты? — духу,

Владыке мрака ты служил.

И что ж? — ужель и ты возмнил:

«Причислен буду к чадам света»?

Молчишь, Григорий? — жду ответа!»

Григорий на него взглянул:

«Меня твой голос досягнул,

Как будто мук нездешних гул,

К которым кличет преисподня!

Так! спал с очей моих покров...

Посол ли ты суда господня?

Увы мне! к ближнему суров,