Он молит, плача, руки к ней воздев;

Но, токам слез слезами отвечая,

Бессильная, страшливая, младая,

И тут не пошатнулась ни на миг.

И час ужасный, роковой настиг:

Завопила, как тигр, толпа слепая;

Бледнеет Плиний, — уступил мудрец

И... деву предал. Тут верховный жрец

Астартина кумира первый камень,

Скрежеща, бросил в божию рабу.

Но деву преисполнил дивный пламень:

«Благословляю я свою судьбу! —

Она провозгласила. — Торжествую!

Свидетельствовать истину святую

Меня сподобил ты, Владыко Сил!

И се! горе над воинством светил,

Средь херувимов (вы его не зрите ль?)

Стоит и машет пальмой мой спаситель.

Туда, туда! там радость без конца,

За мной, Аминт! за мною в дом отца!

Я жду, не медли! — презри прах и тленье,

За мной, за мной!» — А он? — его мученье

В тот страшный час чей выскажет язык?

Считать ее своею он привык.

Он смеет мыслить, что не равнодушна

К его исканьям чистым и она.

И что же? богу своему послушна,

Могилы смрадной, гробового сна,

Всех ужасов свирепой, грозной казни

Питомица девической боязни

Не убоялась, только бы его

Не ставить высше бога своего!

И бог ее Аминту не противен:

Из уст любезной знает он Христа;

В ее устах сколь благ, велик и дивен

Спаситель мира! «Но ее уста

Чего же не украсят? — Так поныне

Говаривал Аминт. — Мечта! мечта!

О замогильной сумрачной пустыне,

О мире том не знаем ничего».

И вот же час настал: с очей его,

Как чешуя, упало ослепленье;

Грудь и его объяло исступленье,

И, жреческий сорвав с себя венец,

«Я, — он воскликнул, — идолам не жрец!

Умру за бога Зои, с нею вместе!»

Тогда взревел неистовый народ:

«Смерть жениху-злодею, смерть невесте!» —

И, как бурун неукротимых вод,

На них нахлынул. Из страны изгнанья,

Из мрака и скорбей и скверн земли,

Туда, в отечество, в страну сиянья,

Их души серафимы унесли.

Стоял же у подножья трибунала

Во все то время мрачный иудей,

И, будто в темной глубине зерцала,

Пред взорами души его всплывала

Картина прежних дней.

Ему знакомый образ отражала,

Священный, дивный, юная чета:

Пред ним воскрес Христос в них, избранных Христа;

Так с тверди солнце сходит в грудь кристалла,

Так в лучезарные, златые небеса

Им превращается смиренная роса.

Но где гордыня, там не созревает вера;

Надменных чуждо божество;

Сразило то святое торжество,

Но не восторгом, сердце Агасвера.

IV

Блестят надменные палаты

С чела присолнечной скалы:

Бароны, рыцари, прелаты

Текут в Каноссу,^[104] как валы...

И что же их в Каноссу манит?

Или спешат на светлый пир,

И арфа трубадура грянет,

И бурный закипит турнир?

Нет, в честь Марии, в честь Амура

С дрожащих, сладкозвучных струн,

При чистой песни трубадура,

Не побежит живой перун;^[105]

Девизы^[106] не сорвут улыбки

С румяных губок нежных дев,

И треска дерзновенной сшибки

Не сопроводит трубный рев.

Прелестных жен, мужей суровых

Иной туда позор влечет:

Там пред рабом рабов христовых^[107]

Властитель мира в прах падет,

Падет, смиренный и покорный,

Пред дряхлым старцем грозный царь:

По битве страшной и упорной

Порфиру победил алтарь.

И вот стоит с свечой в деснице,

Немым отчаяньем объят,

Бос, полунаг, в одной срачице,

У запертых дворцовых врат

Злосчастный Гейнрих; жрец угрюмый

Глядит с балкона на него;

С чела жреца тяжелой думы

Не снимет даже торжество.

А кругом дворца толпа,

И жестока и тупа,

Зверь свирепый, зрелищ жадный,

Смотрит, будто камень хладный,

На безмерный срам того,

Чьих бы взоров трепетали,

Чей бы след они лобзали