Которая в таких летах незрелых

Народную постигла слепоту,

Быть может из его ж писаний смелых.

«Тебя, — сказал, — не укоряю я;

Прекрасна смелость юная твоя,

Но увлеклась ты ревностию ложной:

Друг, назову тебя — неосторожной.

Безумец только бросит головню

В солому дома своего сухую,

Чтоб уподобить золотому дню

До времени, до срока ночь седую.

Пример Сократа мудрому закон;

Что ж? — предрассудкам потакал и он:

Да! петуха на жертву богу здравья

Он завещал же. — Цицерон

Не видел ни малейшего бесславья,

Что правил должностью авгура сам,

А между тем авгурам и жрецам

В кругу своих смеялся тихомолком,^[103] —

С волками жить, кто ж не завоет волком».

Все это он вполголоса шепнул,

Затем осклабился, на чернь взглянул

И громко молвил; «Вот мои доводы!

Теперь, надеюсь, дороги тебе

Священные права твоей породы:

Рассудку ты покорна и судьбе.

А впрочем, область дум и слов и мнений, —

(Тут он понизил голос), — дочь моя,

Свободна, и тебе против гонений

Тупых глупцов покровом буду я».

— «Благодарю; меня по крайней мере

Не нудишь к лицемерству, властелин;

А знаешь ли, что рек о лицемере

Тот, кто с создания земли один

И прав и чист и без греха пред богом?» —

Так отвечала дева. — Грозный мрак

Простерся на лице незапно строгом

Про консула; он ясно понял: так

Не говорят питомцы мудрований,

Которые секирой отрицаний

Все разрушают, но в которых нет

Ни пламени, ни жизни для созданий,

Которых тусклый и неверный свет,

Лишенный теплоты лучей и силы,

Дрожит над зевом мировой могилы.

«О ком вещаешь?» — Плиний возразил.

Она же: «Вопрошаешь, повелитель?

Он Сын Жены, но и Владыко Сил,

Был узником, но уз же разрешитель;

Он умерщвлен, а мертвым жизнь дает».

Плиний

(пожимая плечами, с усмешкой) Нет, Зоя! — Слишком дерзок твой полет:

Я антитез твоих не понимаю.

Зоя Он Свет и Слово, Бог и человек;

Он мой наставник, — я иных не знаю;

И ведай, он о лицемере рек:

«Кто, раб тщеславья или мзды и страха,

Здесь отречется пред сынами праха,

Пред смертными отвергнется меня,

Того и я за вашим миром тесным

В том мире пред отцом моим небесным

Отвергнусь». — Пред лицом меча, огня

И срама не содрогнусь; все внемлите:

И скорбь и слава ваша — суета;

Пред вами исповедую Христа!

Терзайте тело, — дух в его защите!

Не ожидал наместник: деве он

Дивится; но уже со всех сторон

Раздался зверский вопль остервененья,

И, если бы не ликторы, каменья

В нее бы полетели. — Плиний был

Философ светский: благородный пыл

Смешил его, смешило вдохновенье,

Он бредом называл восторг; но тут

Свое взяла природа: изумленье

Его объяло, душу — сожаленье,

Стыд, скорбь, досада борят и мятут;

И вот он начал: «Мне ученье ваше

Не по нутру... Ты выбрать бы могла

Иное, поприветливей и краше

И боле ясное. Довольно зла

И гнусностей злоречье вашим братьям

Приписывает; враг я их понятьям,

Их суеверью. Но, вождей губя,

От них умею отличить тебя.

Мне тягостно предать тебя на муки.

Но я подвластен — связаны мне руки...

Как хочешь думай: я твоим мечтам

Пределов никаких не полагаю,

Но лютой черни буйственную стаю,

Хотя бы и притворством, должно нам

Смирить, спокоить... Верить ли богам,

Не веришь ли, — без алтаря, без храма

Не обойдется; горстку фимиама

Им бросить, кажется, не тяжело».

— «Тяжеле гор вселенной грех и зло,

В них боле весу, чем земли основа, —

Так отвечает ратница Христова. —

Души моей я не продам врагу,

Святому Духу Правды не солгу!»

Настаивал проконсул — труд бесплодный!

Уж и отца давно был залит гнев

Опасностью кровавой и холодной: