Таких, что за столетье перешли.

И молвил Плиниев отпущенник: «Властитель,

Мне пишет брат, домоправитель

Сирийского проконсула, и что ж?

Есть жид у них, зовется Агасвером:

Ему за двести лет».

Плиний Твой братец пишет ложь,

И, кстати: ведь поэт! Приказчиком-Гомером

Сирийский мой сосед зовет его давно.

Отпущенник Ты едок, Плиний! — Правда, что смешно!

Я рад божиться: брата жид морочит;

Тем боле что с лица ему

Под пятьдесят. Вдобавок плут пророчит

(Ну, сообразно ли уму?),

Что вовсе не умрет.

Плиний Я Плиний: это счастье.

А то совет соседу своему,

Быть может, дал бы я — принять участье

В решении задачи.

Гость-римлянин Да!

Чтоб, например, хоть утопил жида

Или повесил.

Это предложенье

Не принято — спасибо! — в уваженье,

Но Плиний шлет в Дамаск гонца с письмом:

«Здоров я, — пишет, — будь здоров и ты»; потом

Пеняет за молчанье; тут известья

Из Рима, из Афин, из своего наместья;

А мимоходом пред концом

И просьба: «Если нет, Сервилий, затрудненья,

Для польз наук и просвещенья

Такого-то жидка пришли с моим гонцом».

И вот, по прихоти вельможной,

Без дальных справок (ведь он жид ничтожный),

Необычайный тот старик

Был взят и в Плиниев отправлен пашалик.

Приехал он и был наместнику представлен.

С улыбкой Плиний стал расспрашивать его

И не добился ничего;

Однако жид при нем оставлен.

И нагляделся Агасвер всего:

Всего величья мировой державы,

Всей суеты земной, ничтожной славы;

Ее когда-то он небесной предпочел,

И вот вблизи ее увидел и нашел,

Что мед ее смертельной полн отравы;

А тут же мог бы он узнать

И оную божественную славу,

Которую дарует благодать...

Но гордым ли святую постигать?

Она земле в потеху и забаву.

Известно всем, что отвечал Траян,

Когда, поверив клеветам безумья,

Пугаясь хлопот лишнего раздумья,

Чернить и Плиний вздумал христиан:

«Ты их не трогай, — пишет повелитель, —

А разве сами явятся они;

Но наглых исповедников казни!!»^[100]

И был Траян не Нерон, не мучитель!

Был в граде Плиния великий храм

Астарты, полуварварской Юноны.^[101]

Служенье в нем преданья и законы

Присвоили издавна двум родам:

Придет чреда — и выбирают жрицу

В одном из них, в другом берут жреца.

Им право то бесценно: багряницу

Отвергли бы, не взяли б и венца

Ему в замену. Вот настало время,

И Каллиадов радостное племя

Готовится кумиру деву дать:

И жребий пал на Зою, дочь Перикла.

Но в душу Зои свыше благодать

Живая пролилася и проникла:

Не хочет дева идолу предстать.

Сначала, подавляя пламень гнева,

Отец ей молвил: «Нас покинешь, дева;

Обещана ты юному жрецу,

Аминту, сыну Клита Гермиада».

Она же отвечала так отцу:

«Аминт несчастный! Жрец и жертва ада!

Увы! скорбит о нем душа моя...

Родитель, не ему невеста я:

Христос жених мой». И красой чудесной,

Святым смиреньем, кротостью небесной

Не умягчила диких душ она;

Кровава пред отцом ее вина:

Не враг-завистник право вековое,

Наследие колена их, подрыл;

Нет, дочь его, дитя его родное, —

И вот старик пред Плинием завыл,

Весь обезумлен бешенством Эрева:

«Достойна казни дерзостная дева;

Уж мне не дочь, злодейка мне она.

Презрев преданья предков и законы,

Рекла: «Не буду жрицею Юноны;

Бред ваши боги; в мраке вся страна,

И свет, и правду вижу я одна»».

Но Плиний сам считал мечтою тщетной

И уж отцветшей баснею певцов

Эллады, Рима, Азии богов;

Вот почему с улыбкою приветной

С курульских кресел^[102] он взглянул на ту,